Джек снова встал — слегка неуклюже — и придвинул дочери стул. Как и многих представителей его поколения, строивших города на Долгой Земле, наподобие Перезагрузки, с нуля, в пожилом возрасте его скрутил артрит.
— Как там Дэн?
— Ты ошибся с возрастом на прошлой открытке на день рождения.
— Хм. Извини. Надеюсь, он не расстроился.
Хелен пожала плечами.
— Он уже привык.
Джек улыбнулся, продолжая поглядывать на экран.
Хелен задвинула досаду подальше.
— Я просто заскочила мимоходом, папа. Ты же знаешь, мы едем на Базовую. Заодно решили показать Дэну Свободную школу. Мы надеемся устроить его туда, если мальчику понравится.
— Хорошая идея. Один из принципов Вальгаллы — открывать хорошие школы и растить свободных, открытых, образованных людей. Это основа любой демократии.
— Папа, не читай мне лекцию.
— Извини, извини. Ничего не могу с собой поделать, милая. И прости, что отвлекаюсь. Но ситуация требует. Дело не только в непрерывно растущих налогах. Подонки из «Друзей человечества», которые финансируют предвыборную кампанию Коули, просто источают недоброжелательство, с каким бы пафосом он ни вещал об отсутствии дискриминации. Это хуже, чем расизм. На их языке мы, умеющие переходить, — низшая раса, злобные аморальные мутанты. Нам нужно за себя заступиться. И мы боремся! Некоторые комментаторы уже предрекают, что сегодняшняя речь Кийса станет нашей Декларацией независимости, хотя они ещё её не слышали. Представляешь?
— И тебе обязательно нужно влезть, да?
— Ну а как я должен поступить?
— Точно так же ты вел себя в Перезагрузке. Командовал другими, чтобы отвлечься от собственных проблем.
— Ты заговорила так же, как твоя сестра?
Кэти, на несколько лет старше Хелен, тоже замужняя, осталась в Перезагрузке. И ей не нравилось, что прочие члены семьи перебрались в другие места.
— Нет, папа. Послушай, я в курсе, что ты не стар…
— Я не собираюсь записываться в ополчение, детка.
— Знаю, знаю… просто мне кажется, что хватит уже убегать.
— От чего?
— Ты не виноват, что мама заболела.
— Продолжай. В чем ещё я не виноват?
— В том, что сделал Род.
— Твой брат взорвал Базовый Мэдисон.
— Нет. Он был частью идиотского заговора, который устроили отчаявшиеся фобики. Прости, папа. По-моему, ты заваливаешь себя работой, чтобы…
— Чтобы сублимировать вину? По Фрейду? Надо же, моя дочь — психолог, — жестко произнес Джек. — Послушай, проблема тут не в вине. Люди живут, как живут. Но какими бы ни были твои глубокие личные мотивы, ты всё-таки можешь постараться сделать что-нибудь хорошее.
Хелен указала на экран.
— Например, как твой мэр Кийс?
Джек повернулся туда же.
Бен Кийс поднялся на возвышение, держа в руках пачку рыхлой бумаги местного производства. У него была приятная кинематографическая внешность, но волосы Кийс отрастил длинные, в духе колонистов, и носил не костюм, а практичный рабочий комбинезон тускло-оливкового цвета. Когда он заговорил, Хелен с трудом могла разобрать слова сквозь аплодисменты и возгласы из зала.
— Жители Вальгаллы! Сегодня в этом мире настал исторический день — как и во всех мирах Долгой Земли. В нашей власти начать все сначала…
Джек улыбался.
— Том Пейн.[147] Это я вписал.
— …определёнными неотчуждаемыми правами, к числу которых относятся жизнь, свобода и стремление к счастью… В случае если какая-либо форма правительства становится губительной для самих этих целей, народ имеет право изменить или упразднить её…
— Ха! — Джек Грин хлопнул в ладоши. — А это прямая цитата из Декларации независимости. Какая минута для американского правительства! Его собственные основополагающие принципы обращены против него же!
На экране появилась стоявшая перед Кийсом толпа, которая жестикулировала, совсем как троллиха Мэри, и распевала:
— Я не хочу, я не хочу!
Хелен поняла, что отец заинтересован только речью и последующими комментариями. Она тихонько встала и на цыпочках вышла из комнаты. Джек Грин даже не обернулся.
Хелен ничего не знала о революциях. Она представить не могла, к чему все идёт. Впрочем, она задумалась, где же тут «права» троллей и прочих созданий, которым пришлось уживаться на Долгой Земле бок о бок с людьми.
Томас Куангу с сочувственным видом ждал её в вестибюле. Видимо, он знал непростую семейную историю Гринов и прекрасно понимал чувства Хелен.
— Пойдемте, — предложил он. — Я угощу вас здешним кофе.
И в уютной кофейне, в нескольких кварталах от ратуши, Томас рассказал ей кое-какие эпизоды собственной биографии.
Томас Куангу прекрасно помнил тот день, когда его жизнь изменилась. День, когда он оставил мир условностей и сделался профессиональным стригалем, если можно так выразиться. Это произошло двадцать лет назад, всего через пять лет после Дня перехода, когда сам феномен ещё казался пугающим и новым. Томасу было тридцать.
