— А ты правее забирай. Чтоб она всем днищем на волну легла.
— Кого ты учишь, сопляк! Я тут дольше плаваю, чем ты по земле ходишь.
Они снова стали считать волны:… третья, четвертая…
— Режь волну! — скомандовал Атанас. — На восьмой круто, изо всей силы, выворачивай. Она в аккурат всем днищем на девятую ляжет!
И фелюга точно легла на девятую волну, волна подхватила ее и как щепку увлекла с собой. Какое-то время она несла ее на гребне. Казалось, еще мгновение, и она с силой швырнет ее на усеянный камнями берег. Но произошло нечто странное: волна прогнулась, горло заводи стало ненасытно всасывать в себя воду. Фелюгу развернуло, обо что-то тяжело ударило и вбросило в узкую длинную бухточку.
По инерции, приданной ей умирающей волной, фелюга проплыла в дальний ее конец, прошелестела днищем о песок и едва не уткнулась носом в скалы.
Только теперь все как-то оживились, повеселели. Коста стал вычерпывать из фелюги воду. Леня нашел какой-то черпак и принялся ему помогать.
— Как себя чувствует мадам? — спросил Кольцов у рядом оказавшейся Елизаветы Михайловны.
— Сказать, что это ужасно, — ничего не сказать. Я уже попрощалась с жизнью и жалела лишь о том, что Леня проживет такую короткую и даже не встретится с отцом. Не знаете, нет ли у них какой-нибудь аптечки? У меня разыгралась мигрень.
— Боюсь, если даже она у них есть, они сейчас не сумеют ее найти, — Кольцов обернулся к Атанасу: — Капитан! Пассажирам можно покинуть борт корабля?
— Можно. Мы дома! — ответил Атанас, вглядываясь в даль, где на высоком пригорке рядом с похожим на свечу маяком стоял большой каменный дом. Но во дворе он не заметил никакого движения и поэтому разочарованно добавил: — Почти дома.
Кольцов спрыгнул в воду и протянул руки Елизавете Михайловне:
— Позвольте, я вам помогу. Вашу руку!
Она испуганно подала ему руку. Кольцов потянул ее на себя. Подхватив женщину на руки, он понес ее на берег. Леонид последовал примеру Кольцова и тоже, не снимая сандалии, прыгнул в воду. Пошел к берегу рядом с несущим Елизавету Михайловну Кольцовым.
Атанас и Коста ходили по фелюге, определяя убытки, нанесенные «Борой».
Коста тоже, как и Атанас, время от времени поглядывал на пригорок. Он первым увидел процессию, покинувшую дом и спускающуюся по узкой дороге в долину. Несколько мальчишек толкали двухколесную тачку с высокими колесами. Следом за тачкой шли мужчины и женщины, молодые и пожилые, и еще дети и даже две собаки.
— Проснулись! — ухмыльнувшись, указал вдаль Коста. Атанас ничего не ответил, лишь коротко взглянул на дорогу и снова занялся своим делом.
Они торопливо спускались с пригорка, старики еле поспевали за чумазой детворой и молодежью. Даже собаки придерживались принятой молодежью скорости, не забегали далеко вперед.
Неподалеку от берега бухты процессия остановилась и неподвижно и молча стала ждать. Лишь молодая темноволосая статная загорелая болгарка с белым сверточком в руках отделилась от толпы, вошла по колени в бухту и остановилась там, наблюдая за занятыми на фелюге мужчинами.
«Жена Косты», — подумал Кольцов с потаенной завистью. На какое-то мгновение вспомнил Таню. Она иногда, правда все реже и реже, являлась к нему в коротких беспокойных снах почти всегда одной и той же застывшей картинкой: ромашковое поле, вероятно, где-то во Флери-ан-Бьер, и она, чуть наклонив голову, кокетливо смотрит на него и едва заметно улыбается.
Коста наконец спрыгнул со шхуны и побрел по воде к жене. Он не поздоровался, не обнял ее, а лишь приподнял край одеяльца, прикрывавшего личико младенца от света. Ребенок смешно поморщился, размышляя, заплакать или нет, и плакать не стал.
«Вероятно, это и есть вершина счастья: небо, солнце, крикливые чайки и их трое — он, она и этот крохотный сверточек, который крепче манильских канатов связывает их друг с другом», — подумал Кольцов. В его жизни это не было и, кто знает, случится ли когда-нибудь что-то подобное?
Атанас тоже вышел на берег и пошел к ждущим его родителям и стоящей рядом с ними немолодой болгарке — его жене.
И, словно по команде, на опустевшую фелюгу разом бросились и детвора, и молодежь. Они привычно волокли на берег и укладывали на телегу все, что не должно находиться там во время ремонта. Вероятно, эта процедура повторялась не один раз, и каждый знал в этой работе свое место и свои обязанности.
Лишь еще двое — молодой и старик — не участвовали в общих хлопотах и стояли чуть особняком. Быть может, смотритель маяка и его помощник или какая-то родня Атанаса или Косты. Заросший, в неопрятной крестьянской одежде и в странной, сшитой по турецкой моде фуражке, он время от времени с едва заметной улыбкой поглядывал на Кольцова. И когда старик наконец надолго остановил на нем свой взгляд и широко улыбнулся, лишь тогда Кольцов, и то не сразу, узнал… Красильникова. Его выдали широкая улыбка и смеющиеся глаза, вокруг которых лучиками разбегались мелкие морщинки.
Вся процессия, толкая груженую тачку, теперь потянулась наверх, к маяку, туда, где над самым обрывом стоял дом Атанаса.
