— Господь направит нас домой, — сказал Мануэль.
Хуан покачал головой.
Вместо того, чтобы идти обратно в Канал, адмирал Медина Сидония решил, что Армада должна обойти вокруг Шотландии и потом направиться домой. Лаегра на один день вызвали на флагман, чтобы тот помог определить маршрут, так как он был знаком с севером лучше испанских моряков.
Побитый флот направился прочь от яркого солнца, дальше в Северное море. После ночи брандеров Медина Сидония начал восстанавливать дисциплину с удвоенной силой. Через несколько дней люди, пережившие несколько битв в Ла-Манше, были приговорены к повешению на нок-рее из-за капитана, позволившему своему кораблю выйти вперед адмиральского флагмана, что было строго запрещено. Этот перемещался по всей эскадре, чтобы все экипажи могли посмотреть на труп непокорного капитана, болтающийся на рее.
Мануэль смотрел на все это с отвращением. После смерти человек становился всего лишь мешком с костями, и он никак не мог найти в облаках душу того капитана. Возможно, она погрузилась в море и двигалась в ад. Это было последнее путешествие, дорога в один конец. Странно, что бог не сделал послежизнь более явной.
Поэтому «Ла Лавия», как и весь флот, аккуратно следовала за флагманом. Они двигались дальше и дальше на север, в царство холода. Иногда, когда они выходили на палубу по утрам, покрытый инеем такелаж в бледном свете утра сверкал, как бриллианты. Иногда они словно плыли под серебряным небом в море из молока. Порой океан становился иссиня-черным, а небо светло-голубым и таким прозрачным, что Мануэль хотел только пережить это плавание и вернуться домой. До сих пор у него не было ни одного приступа лихорадки. Он вспоминал ночи, когда он сгорал в горячечном бреду, с нежностью, почти как свой родной дом на побережье северной Африки.
Все страдали от холода. Начался падеж скота, поэтому суп раздавать перестали, а камбуз закрыли. Адмирал урезал рационы всем, включая себя, эта голодовка уложила его в постель до конца плавания. Морякам, которым приходилось тянуть мокрый или замерзший канат, приходилось тяжелее. Мануэль, стоя в очереди за положенной парой бисквитов и одной большой чашкой вина с водой, их дневным рационом, видел вокруг угрюмые лица и решил, что они будут плыть на север, пока солнце не перестанет всходить, и они не окажутся в мире ледяной смерти, на северном полюсе, где нет Господа, там они остановятся и все разом умрут. В самом деле, ветры несли их вдоль побережья Норвегии, а повернуть побитые ядрами громадины на запад было едва ли возможно.
Когда все успокоилось, в трюме «Ла Лавии» нашли несколько новых течей, и люди, истощенные поворотом корабля на обратный курс, сменяли людей, которые выкачивали воду из трюмов. Пинты вина и пинты воды в день было не достаточно. Люди умирали. Дизентерия, холод, малейшие ушибы, все это быстро сводило в могилу.
Как-то раз Мануэль опять стал видеть воздух. Теперь он был густо-синим, гораздо темнее того, что выдыхали люди, поэтому они все плыли в темно-синем тумане, в котором терялись горящие короны их душ. Все раненые люди в госпитале умерли. Многие из них в последние минуты своей жизни звали Мануэля, он держал их за руку, касался их лба и, когда их души улетали прочь от их головы как последние язычки пламени из углей умирающего костра, он молился за них. Теперь все люди были слишком слабы, чтобы пойти и позвать его, поэтому он сам приходил и стоял рядом в их последний час. Два человека восстанавливались после дизентерии, поэтому его присутствие требовалось ещё чаще. Сам капитан попросил о прикосновении Мануэля, когда заболел, но он все равно умер, как и все.
Однажды утром Мануэль с Лаегром стояли около переборки посреди судна. Было холодно и облачно, море было цвета стекла. Солдаты, чтобы сэкономить воду, выводили на палубу своих лошадей и заставляли их прыгать за борт.
— Это следовало сделать, как только мы вышли из Пролива, — сказал Лаегр. — Уменьшится расход воды.
— Я и не знал, что на борту есть лошади, — сказал Мануэль.
Лаегр коротко усмехнулся:
— Малыш, ты полон неожиданностей. Один сюрприз за другим.
Они видели неуклюжие прыжки лошадей, их вращающиеся глаза, расширенные ноздри, из которых вырывались облака синего пара. Их неловкие попытки плыть…
— С другой стороны, мы могли бы пустить их на мясо, — сказал Лаегр.
— Конина?
— Оно не может быть слишком плохим.
Все лошади исчезли, сменив синий воздух на голубую воду: «Это жестоко», — сказал Мануэль.
— В штилевой полосе они могут проплыть целый час, — сказал Лаегр, — так гуманнее, — Он показал на запад: — Видишь те высокие облака?
— Да.
