— Разбежались! — в запальчивости выкрикнул Тодд. — Может, мне от вас ничего больше не нужно! Никто меня, между прочим, не заставляет торчать в вашей конуре и смотреть, как вы поддаете не хуже, чем алкаши на вокзале. Никто, понятно! — В его голосе, пронзительном, дрожащем, звучали истерические нотки. — Хочу — прихожу, не захочу — не приду.
— Не кричи. Мы не одни.
— А мне плевать! — с вызовом бросил Тодд и зашагал дальше, демонстративно избегая зонта.
— Ты прав, никто тебя не заставляет. — Дюссандер помедлил, а затем рискнул пустить пробный шар: — Не хочешь — не приходи. Я ведь могу пить и в одиночестве, мой мальчик. Могу, представь себе.
Тодд злобно посмотрел на него.
— Знаю, к чему вы клоните.
Дюссандер изобразил на лице улыбку.
— Все, разумеется, будет зависеть от тебя.
Они остановились перед цементной дорожкой, что вела к дому старика. Дюссандер нашаривал в кармане ключ. Артрит напомнил о себе мгновенной вспышкой в суставах и тут же затаился в ожидании. Дюссандер начинал догадываться, чего он ждет: он ждет, когда я останусь один, вот тут-то он и развернется.
— Между прочим… — начал Тодд, словно задыхаясь, — если б мои про вас узнали… если бы я им только рассказал, они бы плюнули вам в лицо… они бы вам так накостыляли…
Дюссандер в упор разглядывал мальчишку. Тодд — бледный, осунувшийся, с воспаленными от бессонницы глазами — выдержал его взгляд.
— Ну что ж, я бы скорее всего вызвал у них отвращение, — промолвил Дюссандер, хотя у него было такое чувство, что Боуден-старший сумел бы, вероятно, на какое-то время подавить в себе отвращение, хотя бы затем, чтобы задать ему несколько вопросов… вроде тех, которые ему задал Боуден-младший. — Да, отвращение. Но любопытно, какие чувства вызовет у них сообщение, что их сын, все эти восемь месяцев зная, кто я есть, не сказал никому ни слова?
Тодд молчал.
— Короче, захочешь — приходи, — равнодушно сказал Дюссандер, — а нет — сиди себе дома. Спокойной ночи, мой мальчик.
Он повернулся и пошел к дому. Тодд, потерявший дар речи стоял под моросящим дождем и тупо смотрел ему вслед.
Март 1975 В тот день мальчик пришел раньше обычного, гораздо раньше чем заканчивались занятия в школе. Дюссандер в кухне пи свое виски из щербатой пивной кружки, на ободке которой было написано: «Кофейку не желаете?» Он перенес кресло-качалку на кухню, и теперь он пил и качался, качался и пил, отбивая такт шлепанцами по линолеуму. Он уже, что называется, «плавал».
Ночные кошмары давно его не мучили. Но сегодня приснилось что-то чудовищное. Такого еще не было. Он успел вскарабкаться до середины холма, когда они настигли его и поволокли вниз. Чего только с ним не проделывали! Он проснулся — точно по нему прошлась молотилка. Но на этот раз самообладание быстро к нему вернулось: он знал противоядие от ночных кошмаров.
Тодд ворвался в кухню — бледный, возбужденный, с перекошенным лицом. Дюссандер про себя отметил, как заметно мальчик похудел. Но, главное, глаза у него словно побелели от ненависти, и это не понравилось Дюссандеру.
— Сами заварили, теперь расхлебывайте! — с порога выкрикнул Тодд.
— Что я заварил? — осторожно спросил старик, внезапно догадываясь, в чем дело. Однако он не подал виду, даже когда Тодд с размаху обрушил на стол учебники. Какая-то книжка, скользнув по клеенке, шлепнулась на пол.
— Да, вы! — пронзительно крикнул Тодд. — А то кто же? Вы заварили эту кашу! Вы! — Щеки у него пошли пятнами. — И расхлебывать это придется вам, или я вам устрою! Вы у меня тогда попляшете!
— Я готов тебе помочь, — спокойно промолвил Дюссандер. Он вдруг заметил, что скрестил руки на груди, в точности как когда-то, его лицо выражало озабоченность и дружеское участие. Ничего больше. — А что, собственно, случилось?
— Вот что! — Тодд швырнул в него распечатанный конверт — не такой уж легковесный прямоугольник плотной бумаги кольнул его в грудь и упал на колени. Первым побуждением Дюссандера было встать и залепить мальчишке пощечину, он даже сам поразился силе вспыхнувшего в нем гнева. В лице он, однако, не изменился… То был, наверно, школьный аттестат, не делавший, надо думать, школе большой чести. Нет, это был не аттестат, а не вполне обычный табель с оценками, озаглавленный «Прогресс в учебной четверти». Дюссандер хмыкнул. Из развернутого листка выпала бумажка с печатным текстом. Дюссандер временно отложил ее и пробежал глазами оценки.
— По-моему, ты увяз по самую макушку, — произнес он не без скрытого злорадства. Лишь две оценки в табеле — по английскому языку и по истории США — были удовлетворительные. Все остальные — двойки.
— Это не я, — сквозь зубы процедил Тодд. — Это вы! Вы и ваши россказни! Они мне уже снятся. И учебник открываю, а в голове — они, только оглянулся — пора спать. Так кто виноват? Я, что ли? Я, да? Вы, может, оглохли?
— Я тебя хорошо слышу, — ответил Дюссандер и начал читать бумажку, выпавшую из табеля.
«Уважаемые мистер и миссис Боуден!
