Стоило однажды Муньосу уставиться на мула, тот сразу словно одурел и как держал зеленую ветку в зубах, так с ней и застыл. Муньос еще больше напрягся и мысленно скомандовал: «А ну-ка проваливай к чертовой бабушке! Прочь!» Мул покорно повернулся, и больше его никто не видел. Приведенный случай показывает, как далеко ушел Муньос — а с его помощью и мул — в этом деле.
И все же один раз он не сдержался и допустил оплошность, от которой сам себя предостерегал. Произошло это в тот день, когда Муньос собирался зайти в прачечную к Ньико — сказать, чтобы тот забрал у него белье в стирку. Перед выходом из дома Муньос, забывшись, посмотрел на себя в зеркало, и одного взгляда оказалось достаточно: в то же мгновение он потерял над собой власть, превратившись в беспомощного идиота, и с тех пор жил словно во сне.
На людей он теперь и глаза поднять не смел, только ждал от них какого-нибудь приказа, но так и не дождался: чтобы ему приказать, надо было владеть гипнозом, а таких у нас в городке больше не водилось. Вот бедняга и стал кем-то вроде большого несмышленого ребенка, которого без присмотра не оставишь. Даже гулять его поначалу приходилось выводить.
Все заботы легли, разумеется, на плечи незамужних сестер Муньоса, и скоро они взвыли, потому что ухаживать за таким братцем было не только хлопотно, но и накладно.
Поскольку Муньос сделался ни к чему не пригоден, его, естественно, сразу уволили с железной дороги, и хотя сестры хлопотали от его имени о пенсии, ссылаясь на то, что учебник по гипнозу, явившийся причиной всех бед, их брат раздобыл на работе, им отказали: во-первых, проситель не достиг пенсионного возраста, а во-вторых, не был настолько уж немощен. Так вот и сел Муньос на шею своим сестрицам, которые жили тем, что обшивали всю округу.
Впоследствии, ценой больших усилий, им кое-как удалось выдрессировать Муньоса, чтобы он мог, не сходя с тротуара, совершать самостоятельные прогулки от решетки их сада до парка Либертад и обратно. Парк этот находился всего в шести кварталах от дома, и туда вела прямая дорога.
Только в эти короткие промежутки, пока Муньос гулял, сестры и могли заниматься шитьем, стряпать, убирать дом, стирать, приводить себя в порядок по вечерам. Правда, вначале он возвращался слишком быстро — ведь до парка было рукой подать, и тогда сестры, стремясь выкроить побольше свободного времени, стали отправлять брата назад, как только он показывался в дверях. Они приспособились исполнять эту обязанность по очереди, и дело пошло. Стоя у решетки сада, одна из сестер ласково клала ему па плечи руки, легонько поворачивала в обратную сторону, и Муньос шел назад как ни в чем не бывало.
Так продолжалось три года, три долгих года. Много воды утекло за это время. Люди постепенно перестали удивляться Муньосу и даже научились извлекать выгоду из его прогулок. В первую очередь это относилось к влюбленным из окрестных кварталов, которым родители не разрешали встречаться. Кто-нибудь из них останавливал Муньоса и, пока тот, как заводная кукла, вышагивал на месте, прикреплял ему к спине любовную записку, потом отпускал. Муньос невозмутимо продолжал свой путь, а впереди его уже поджидал тот или та, кому было адресовано послание. Так что любой человек, каким бы никчемным он ни казался, может принести пользу.
Однако же самую большую службу сослужил Муньос не кому иному, как Ньико, — тому самому Ньико, что работал в душной, окутанной клубами пара прачечной, которая располагалась на полпути между парком и домом Муньоса. Это и еще другие обстоятельства — о них мы скажем после — помогли Ньико осуществить свою самую заветную мечту.
Но прежде необходимо рассказать о том, что представлял собой этот Ньико, иначе многого не понять. Ньико всю жизнь тянул лямку и любил повторять, что вырос на одном пустом рисе и с малолетства сам себя кормил. Впрочем, и так было видно: хлебнуть ему пришлось немало. В детстве он переболел чем-то вроде тифа, и болезнь эта не только навсегда лишила его волос, но и оставила на теле безобразные красные отметины.
Не потому ли Ньико и работал теперь в прачечной? Кто знает, может, он надеялся когда-нибудь отстирать свою пятнистую кожу, подобно тому как проделывал это ежедневно с чужим грязным бельем? Впрочем, выбор профессии — всегда загадка, и мы не станем углубляться в подобный вопрос, тем более все можно объяснить и иначе, предположив, что бедняку Ньико на другую работу рассчитывать не приходилось, и это звучит не менее убедительно.
Поскольку перечисление всех мытарств, выпавших на долю Ньико, заняло бы слишком много времени, добавим только, что в четырнадцатилетием возрасте он попал в кабалу к своему дяде по отцовской линии, который вручил хилому подростку тележку с овощами и заставил с утра до вечера возить ее по городу, на все лады расхваливая товар.