Пусть покойник грозит ему желтой рукой —
Пусть забудет покой
Стоящий на крови людской!
Глумящийся над сиротой
И над детской слезой —
Навсегда пусть забудет про сон и покой!
Пусть всегда он чувствует за спиною
Мертвецов дыхание ледяное.
Пусть память его наполнится мной.
Стоящий на крови людской
Пусть забудет покой!
Стоящий над моею рекой
С гробовою доской —
Пусть навеки забудет про сон и покой!
Пусть услышит он на моем берегу,
Что море его. покорилось врагу,
Пусть не знает милости никакой,
Пусть забудет покой
Стоящий на крови людской!
Попирающий мертвой стопой
Тропу за тропой —
Пусть навеки «забудет про сон и покой!
Пусть как столп застынет на месте,
Когда уйти захочет от мести.
В пустыне сухой, в пучине морской
Стоящий на крови людской
Пусть забудет покой!
Моих братьев, бежавших толпой
От смерти лихой,
Добивший — да забудет он сон и покой!-
Пускай и его жилище,
Превратившееся в пепелище,
Зарастет прогорклой травой.
Пусть забудет покой
Стоящий на крови людской!
Разделивший смертной враждой
Братьев одной
Семьи — да забудет он сон и покой! —
Пусть сгорит он, подобно Содому,
Пусть он не узнает родимого дома,
Пусть мой гнев захлестнет его красной волной.
Стоящий на крови людской
Пусть забудет покой!
Бледней тебя нету, Ханэле,
И памяти нет страшней.
На этой войне ты, Ханэле,
Сквозь десять прошла смертей.
Но искорка света, Ханэле,
В улыбке жила твоей.
Когда безмятежное лето
Бедою застигло врасплох, —
Зажглось твое солнышко в гетто,
А лет тебе — не было трех.
И глаза — два колодца,
Свет из глаз твоих льется,
Он огня горячей, о Ханэле,
Для твоих палачей, о Ханэле!
Твой свет не сумели, Ханэле,
Топтатели растоптать.
Твой брат не тебе ли, Ханэле,
Могилу должен копать?
Но люди успели, Ханэле,
У смерти тебя отнять.
Ты к лесу пошла, и сиротство
Смотрело из пламени вслед.
И взрослому было непросто,
Тебе ж — четырех еще нет.
И глаза — два колодца,
Крик в глазах твоих бьется,
Он страшнее мечей, о Ханэле,
Для твоих палачей, о Ханэле!
Скрывалась во тьме ты,
Ханэле,
Пока не пришел рассвет.
Гремит гром победы, Ханэле,
А сил улыбнуться нет.
И стал твоим светом, Ханэле,
Свечи поминальной свет.
Врагов своих ты одолела,
Друзей твоих не перечесть.
Нашли твое тихое тело,
А лет тебе — разве что шесть.
В лесу — два колодца:
Кто над ними нагнется —
Вспомнит свет твоих глаз, о Ханэле,
Он не меркнет для нас, о Ханэле!
Стрелой зеленою он в небо вознесен,
Но от корней не в силах оторваться.
Он может небом только любоваться,
Но связан лишь с землей, как с человеком — сон.
Стрелой зеленою он в небо вознесен.
Но от корней не в силах оторваться
Его поющая о высоте стрела.
Ему б могучей птицы два крыла,
Чтоб одолеть свой плен, чтоб не сдаваться.
Но от корней не в силах оторваться.
Он может небом только любоваться.
О, сцены солнечной трагический актер! —
Шумит о нем толпа прибрежных скал и гор.
Но, вдохновленный громом их оваций,
Он может небом только любоваться.
Но связан лишь с землей, как с человеком — сон.
Вонзая в небо свечи огневые,
Он все же любит муки корневые,
Стволу дарующие вознесенья звон.
И, связанный с землей, как с человеком — сон,
Стрелой зеленою он в небо вознесен.
1
Как мечом, препоясалась ветром она
И пылающим гневом пустыни,
И с младенцем брела по пустыне одна,
И вода испарялась в кувшине,
И уселась напротив Агарь.
Жгла их жаждою желтая гарь.
Сын лежал под кустом, а кругом
Бился ветер с хрипящим песком,
И в смятении взор отвратила:
Сзади гибель, но что впереди?
Смерть, сыновняя смерть исходила
Из ее истощенной груди,
И упала в отчаянье мать,
Стала к богу, рыдая, взывать.
«Ты, господь Авраама, господь моего господина!
Я дала ему первенца, плоть наша ныне едина,
Ибо Сарра меня под него привела,
«Ты, господь Авраама, господь моего господина!
И меня ты водил от Кадеш и до Беред [22],
Когда я убежала — о, кто мне поверит! —
Оттого, что у этой бесплодной жены
Стали узки глаза и от злобы черны,
Что к лицу моему прижималось лицо господина.
Сохрани и помилуй, о господи, нашего сына!
Распалил свою злобу степной суховей,
И ослепила вода, ибо очи ты выколол ей.
Бог источников влаги, хоть мутный колодец открой нам,
Ибо мы умираем в безводье песчаном и знойном.
Я, раба твоя, маюсь, измучен и дух мой, и плоть.
Разорви приговор, не карай меня в гневе, господь!
Если стала ему, моему господину, немилой,
Если жертвой мне быть повелела судьба,
Пусть умру я, твоя, Всемогущий, раба,
Только сына-малютку помилуй».
Как мечом, препоясалась ветром она
И пылающим гневом пустыни,
И тоскует, и молит, и плачет одна.
Капли слез собирая в кувшине.
И, склонясь над бездомным, гонимым бедой,
Напоила младенца соленой водой.
2
Облачился в колючки, вознес в небосвод
Солнце Библии в ярой гордыне, —
Так Кедар [23]по пустыне Бер-Шева идет,
И вода высыхает в кувшине.
Не сумей он собрать урожая дары,
И от жажды сгорают Кедара шатры.
Жажда мучает всех — и овец и людей,