Шум. Говор. Зной. Мечети. Люди. Фески.
Как пестрый шарф раскинулся Стамбул.
Я помню – воздух млел в сухом июльском блеске
И вдоль Босфора жаркий ветер дул.
Под сводами Софии зной и гул
Сменила тень, как в темном перелеске.
Старик в чалме сквозь сон Коран тянул.
И надпись по стене вилась. Как арабески.
Нас провожал Стамбул грозою и дождем.
Мне вечер помнится томительный и жгучий.
Мелькнула молния из сине-желтой тучи.
Кипел залив, и грянул страшный гром,
Как в раскаленный брус тяжело звонкий молот.
И свод небес был надвое расколот.
На ярких обоях лубки в золоченых багетах.
Кривые зерка́ла с следами бесчисленных мух,
Слой пыли не стертой на старых, как мебель,
портретах
На кафельной печке зеленый – из гипса – петух.
Везде занавески. Чехол на облезлом рояле.
С геранью вазоны на маленьком, низком окне.
И воском натертый паркет в этом крохотном зале.
На лаковом столике ваза стоит в стороне.
Здесь жизнь не кипит. Здесь все чинно и сонно.
Лишь изредка горе иль радость сюда заглянет.
Лишь гулкое тиканье старых часов монотонно
Несносно твердит, что бесстрастное время течет.
Спит беспокойный Рим. Прохладен сумрак ночи.
Сияют звезды кротко в вышине.
И спят как белые видения колонны,
Облиты трепетным сиянием луны.
Но в роскоши, в богатстве утопая,
Блестящей свитою придворных окружен,
В своем дворце и гордый и надменный,
Пирует властный кай – Нерон.
Блестит огромный зал. Сверкают лампионы.
В курильницах дымится фимиам.
И розы сыплются каскадом ароматным,
И взгляд скользит по бархатным коврам.
Напитки сладкие в узорчатых стаканах
Прислужники-рабы разносят по столам.
Торжественно звучат литавры и тимпаны,
И нет конца напыщенным речам.
Вдруг шум умолк, и замерло собранье,
Затих ковшей хрустальных тяжкий звон.
И опершись на мрамор хладной лирой,
Дал знак внимания Нерон.
Вот он запел. И слышно только было,
Как ветерок по залу пролетит,
Да ароматной розовою влагой
Задумчивый фонтан о мрамор шелестит.
Он смолк… И гром рукоплесканий
Наполнил своды пышного дворца.
И до небес, из лести, возносили
Придворные бездарного певца.
С первым солнышком весенним, с первым нежным поцелуем золотых лучей горячих, снег растаял у дороги и на мокром черноземе показались чуть приметно изумрудные иголки. Налились на вербах почки, прилетели с юга птицы, и, глядишь, весна ступает, словно гордая царевна, словно сказочная фея.
Лишь один на дне оврага, лишь один сугроб угрюмый – от метелей злых остаток – не растаял под лучами благодатного светила.
Все вокруг зазеленело, ручейки, звеня, сбегали вперегонку друг за другом, между желтеньких цветочков на крутых краях оврага…А сугроб стоял не тая, и угрюмый и холодный, как сама зима седая с ветром северным и вьюгой.
Солнце выше поднималось с каждым днем, и вот однажды на сугробе показались две слезинки, две хрустальные слезинки…
Уж ручьи давно сбежали по крутым краям оврага, среди ландышей душистых засинели незабудки…
А зеленые ракиты колыхали томно листья и шептали что-то тихо.
