Его «пьеса» «Странники» с горькой иронией утверждала преимущество «странника» перед «домоседом», еще не освободившимся от всех жизненных иллюзий. Стихи нравились Дельвигу и Пушкину; отправляя их Сербиновичу, Сомов писал: «Пьеса прекрасная! Нельзя ли ее как-нибудь выгородить от убавок?» Сербинович докладывал в цензурном комитете о своих опасениях: скептический 1-й Странник слишком язвительно говорил о любви – «божественном союзе» душ. В этом месте диалога осталась цензурная купюра; вычеркнутые строки до нас не дошли 80 .
И пушкинская «Легенда» – «Жил на свете рыцарь бедный» – о жертвенной любви паладина к богоматери – не попала в альманах. Пушкин подписал ее «А. Заборский» – у него были основания опасаться цензуры императора – но это не помогло 81 .
Любви полагалось быть законной и нравственной, мировосприятию – чистым и светлым. Когда митрополит Филарет прочтет в «Цветах» «Дар напрасный, дар случайный», он переделает эти стихи в поучение автору: сам-де виноват, ибо живешь не богобоязненно. И Пушкин с изящной иронией назовет топорные вирши его преосвященства «арфой Серафима».
Арфа ли, цензура ли – делали одно дело: они заглушали голос сомнения и отчаяния.
