Он еще издаст собрание стихотворений, он напишет «Сумерки», он переживет время близости со старыми своими противниками – бывшими «любомудрами», как сейчас переживает период тесной дружбы с Иваном Киреевским, – но к тому миру, где он сблизился с Плетневым, Дельвигом, Пушкиным, возврата нет и не будет.
Он назовет Вяземского «звездой разрозненной плеяды», какой он был и сам.
«Союз поэтов» уходил в прошлое, в историю.
До него дошло письмо Пушкина, призывающее его на «тризну»; он был в это время в имении тестя под Казанью. Отсюда он написал Киреевскому: «Я отвечаю всем альманашникам, что у меня стихов нет, и на днях тем же буду отвечать Пушкину». Стихов действительно не было: даже для «Европейца» Киреевского он смог дать только одно стихотворение.
Он все-таки не ответил Пушкину буквально таким образом. Он послал все, что у него было: «Бывало, отрок, звонким кликом» и другое стихотворение, написанное в память Дельвига: «Мой Элизий» – «Не славь, обманутый Орфей».
Из этих стихов Пушкин напечатал только второе.
Что случилось? Почему – в первый и единственный раз – Пушкин отказывается напечатать в своем альманахе стихи Баратынского, которых он так долго добивался? Был ли здесь умысел или какие-то случайные, неизвестные нам причины?
В феврале 1832 года Баратынский просит Киреевского напечатать «Бывало, отрок…» в следующем номере «Европейца». «Я не знаю, отчего Пушкин отказал ей место в
В стихах Баратынский говорил о том, что для него прошел возраст поэзии. Это была своего рода декларация, и, быть может, Пушкину показалось неуместным и странным, что она звучит над гробом Дельвига из уст Баратынского.
