Все это – и душевное смятение, и душевная подавленность – принадлежит к области психологических гипотез и действительно, как замечал А. Веселовский, является скорее достоянием романиста, нежели историка культуры. Но есть сферы, где документы отсутствуют или они бессильны. Нет ни писем, ни дневников Пономаревой; нет вообще ни одного современного письма или дневника, который бы объяснял нам, что происходило во второй половине 1823 года в маленьком кружке, объединявшем больших русских поэтов и в центре которого продолжала оставаться женщина, которой ничто человеческое не было чуждо. То же, что происходило в нем, было фактом истории культуры, потому что порождало поэтические ценности, образовавшие эстетическое сознание поколений. Мы располагаем только воспоминаниями Панаева, развернутыми во времени, да несколькими стихотворениями неизменного Измайлова за сентябрь – октябрь 1823 года. Стихи эти, впрочем, весьма любопытны и отчасти могут заменить дневниковые записи. В них прямо сказано то, что лишь намечалось в его посвящениях, датированных мартом – июнем. Кажется, в первый раз он задет и обижен не на шутку – уже не просто непостоянством, но явной холодностью предмета своих воздыхании.
НОВОЙ ЭЛОИЗЕ
Как платье черное к лицу вам!
Как пристало! Ах! если б к трауру из крепа покрывало
И на цепочке золотой
Крест с бриллиантами – подобны были б той
Игуменье и умной, и прекрасной,
Которую любил так Абелард несчастный.
В одной науке вы должны ей уступить:
Вы не умеете… любить.
(5 сентября 1823)
Через неделю он возвращается к той же теме в поздравительных стихах:
С. Д. П.
В ДЕНЬ ЕЕ ИМЕНИН
Премудрости вам имя дали,
И правду молвить, вы отменно
Кого собой вы не пленяли?..
Он написал сначала «прельщали», но потом счел за благо поправить.
… А не были еще ни разу влюблены! 43
(13 сент. 1823)
До чего непроницательны мужчины! Панаев уезжал в эти дни, или уже уехал, – и едва ли не потому появилось и черное платье. Понятно, что Измайлов ничего не мог знать о тайных прощаниях в Летнем саду, – но он вообще ни о чем не догадывался и сыпал соль на свежую рану. Может быть, он, впрочем, связывал как-то поведение Софьи Дмитриевны с влиянием Дельвига; во всяком случае, между двумя посвящениями он написал резкую и раздраженную басню «Роза и репейник»:
Репейник возгордился!
Да чем же? – с Розою в одном саду он рос.
–
Иной молокосос,
Который целый курс проспал и проленился,
А после и в писцы на деле не годился,
Твердит, поднявши нос:
«С
Хорош тот, слова нет – ему хвала и честь,
Да что, скажи, в тебе-то есть.
В рукописи вместо «такого-то» стояла фамилия Пушкина.
Измайлов отдал басню печатать в «Благонамеренный», конечно, без имени Пушкина, чтобы памфлет не был уже вовсе пасквилем. Искушенный читатель, однако, легко подставлял имена. Выпад против Дельвига не был новостью; новым был только явно враждебнй тон. Конечно, Измайлов был сердит и сводил счеты со всеми «баловнями-поэтами», но вместе с тем похоже, что Дельвиг чем-то особенно его раздражил в сентябре 1823 года. Менялись отношения в маленьком кружке; хозяйка отдалялась от прежних поклонников, и можно было уже печатно выругать одного из ее избранников, не слишком опасаясь ее гнева. Измайлов записал басню в ее альбом, – впрочем, в печатном варианте. Под этим автографом – пояснение Акима Ивановича Пономарева:
«Писано на счет А. С. Пушкина и барона Дельвига по случаю одного разговора». 44
Басня была написана 11 сентября, а номер «Благонамеренного» с ней вышел 24 числа 45 , как раз накануне дня рождения Софьи Дмитриевны. На следующий день Измайлов принес ей обязательные поздравительные стихи:
НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ С. Д. П.
Чего вам пожелать для вашего рожденья?
Вы не обижены Природой и Судьбой:
Умны, любезны вы и хороши собой,
Прелестны!.. Нужно ль что еще для наслажденья?
Хотел бы речи дать здесь оборот другой,
Но сердце не всегда находит выраженья.
(25 сент. 1823) 46
