Избранные труды (сборник) полностью

Безнаказанность мыслей и убеждений, даже в случае их антиобщественного характера, до тех пор, пока они не воплотились в конкретных преступных действиях является одним из основных принципов социалистической законности. К. Маркс указывал: «…никто не может быть заключен в тюрьму, либо же лишен своей собственности или другого юридического права на основании своего морального характера, на основании своих политических и религиозных убеждений… Мы требуем неприкосновенного правового положения для всякого негодного существа не потому, что оно негодно, а постольку, поскольку его порочность остается в пределах его образа мыслей; для которого не существует ни трибунала, ни кодекса. Мы, таким образом, противопоставляем дурной образ мыслей, для которого «не существует трибунала, дурным деяниям, для которых в случае, если они противозаконны, существует трибунал и уложение о наказаниях».[378]

Прямым следствием ненаказуемости мыслей и убеждений в советском уголовном праве является безнаказанность обнаружения умысла вовне. Обнаружение умысла – это выражение вовне устно, письменно или путем действия намерения совершить преступление. Обнаружение умысла тем лишь и интересно, что доказывает наличие у лица умысла, намерения совершить преступление. Но так как само это намерение, пока оно не воплотилось в определенное преступное действие (приготовление, покушение, соучастие и оконченное преступление), в советском уголовном праве ненаказуемо, то и обнаружение его вовне также ненаказуемо. К. Маркс указывал: «Но простое заявление о намерении сделать то-то и то-то не может послужить поводом для преследования меня ни со стороны уголовной, ни со стороны исправительной полиции… Только поступки доказывают, насколько серьезно было заявление»[379].

В силу сказанного следует признать, что выдвигаемые некоторыми советскими криминалистами[380] положения о том, что обнаружение умысла является первой стадией развития преступления и что обнаружение умысла в советском уголовном праве наказуемо, хотя бы и в порядке исключения («когда оно в силу особых условий за ключает в себе состав преступления»), представляются глубоко ошибочными.

Обнаружение умысла не является и не может являться стадией развития преступления. Стадией развития преступления называется лишь то, что служит ступенькой к достижению преступного результата, что в большей или меньшей степени, но обязательно способствует причинению ущерба объекту преступления, приближает субъекта к намеченной цели[381].

Обнаружение умысла ни одним из указанных признаков стадии развития преступления не обладает. Высказыванием намерения совершить преступление или совершением конклюдентных действий, свидетельствующих о наличии такого намерения, субъект не создает никаких благоприятных условий выполнения преступления. Ни в обусловливающей, ни тем более в причинной связи с совершением преступления обнаружение умысла не находится. В результате обнаружения умысла посторонние лица узнают о преступном намерении субъекта – это является единственным последствием обнаружения умысла. Нетрудно заметить, что обнаружение умысла не только не приближает субъекта к преступной цели, но, напротив, отодвигает от нее. В отношении такого субъекта могут быть приняты меры предосторожности, вследствие чего реализация его преступного намерения станет либо вовсе невозможной, либо весьма затруднительной. Не случайно поэтому преступники очень редко обнаруживают свои преступные намерения до того, как совершением приготовительных действий или исполнением преступления им поневоле приходится их обнаруживать.[382]

Не будучи стадией развития преступления, обнаружение умысла вообще не является общественно опасным деянием. В самом деле, какие социалистические общественные отношения страдают от того, что кто-то преждевременно, до совершения преступных действий, выболтает свое преступное намерение? Никакие. Поэтому нельзя согласиться с И. И. Слуцким, который пишет: «Опасность может быть наличной не только на стадии покушения на преступление, но также и на стадии приготовления или обнаружения умысла при условии, если субъект своим поведением подтвердил наличие непосредственной, неминуемой опасности начала осуществления преступного посягательства»[383]. Обнаружение умысла не создает опасности правоохраняемым объектам, а тем более не является началом осуществления преступного посягательства.