Меня одолевали сомнения по поводу безмерного оптимизма моего собеседника — оптимизма, почти обидного для европейца. Однако мне казалось невежливым прерывать его речь, и я предпочел хранить сдержанное молчание. Сколько раз уже я слышал подобные заявления! Я помню пылкость тех, кто увлекался политикой в годы моей далекой юности. Бог мой, каких только не было обещаний, когда вдруг на Балканах открывали новое нефтяное месторождение и появлялась возможность займа у англичан! Однако, несмотря на все предсказания о грядущих светлых днях, ни одно из Балканских государств тех времен не смогло стряхнуть с себя наследие прошлого. Забытый богом народ продолжал жить в ужасающей нищете. Правители были игрушкой в руках капитал имущих, иногда невольно, а чаще преднамеренно играя роковую роль в очередных кризисах. Неравенство во всех областях общественной и экономической жизни государства задерживало процесс развития. Зато не страдали карманы «избранных».
А как обстоят дела в этой части Америки? Разве не существует и здесь противоречий между блестящим будущим небольшого числа состоятельных лиц и будущим всей остальной нации? Что же касается Соединенных Штатов Америки, то они и впредь постараются представлять себя авангардом цивилизации; эта страна не понесла особенного ущерба от того, что в нескольких тысячах километров к югу на землях древних, очень древних цивилизаций в конце концов родились независимые государства. Но веками их сотрясали военные перевороты, здесь бурлили восстания и неудавшиеся революции, веками каста имущих опустошала эту землю.
Мог ли я признать, что Южная Америка когда-либо заменит Европу? Мне казалось, что услышанное мною — набор избитых фраз, к которым обычно прибегают государственные деятели, приглашая к примирению оппозицию.
Некий сеньор Кастаньеда — по своим манерам и восточным чертам лица (да еще при наличии косички) он вполне мог бы сойти за китайского мандарина — заметил:
— Война действительно не продлится долго, если Соединенные Штаты вступят в нее. С американцами никто не сможет справиться. Каждый день они придумывают что-то новое: то в оружии, то в авиации, то в медицине — в общем, в любой области.
Затем он продолжал, демонстрируя эрудицию, которую почерпнул из «Ридерс дайджест»[3]:
— Наши тропики скоро совершенно изменятся. Исчезнут москиты. Уже изобретено средство, уничтожающее их на расстоянии. Трудно представить значение этого открытия для тропических зон! С малярией, с желтой лихорадкой тоже будет покончено. Буквально за какие-нибудь сутки чудодейственные лекарства излечивают артрит, воспаление легких, разные инфекции. Эти лекарства уже есть, но купить их в аптеках, правда, еще нельзя.
— Вот, вот! — с энтузиазмом подхватил Перес. — Тропики станут неузнаваемы!
Кастаньеда продолжал ораторствовать о вертолетах, которые после войны придут на смену автомобилям и для которых на крышах домов в Бразилии уже сейчас строят посадочные площадки. По его словам, над этой проблемой работали самые лучшие архитекторы мира.
Вдруг зазвонил телефон. Все замерли, Мануэль взял трубку…
— Похоже, что японцы неожиданно напали на Гавайи. Подтверждения пока нет. Ночью мы уже ничего не сможем узнать, — сказал он, возвращаясь к столу.
Перес, возбужденный выпитым, продолжал:
— Фантастика! Япония напала на Соединенные Штаты, значит, Россия будет вынуждена атаковать Японию. Эти страны всегда были традиционными противниками. Но подумать только: Россия и Соединенные Штаты — союзники! Непостижимо! К чему может привести такой союз? Естественно, к разгрому всех тоталитарных государств в Европе и в Азии. А потом будет мир… И неизбежным следствием этого мира будет сближение между Западом и Советским Союзом. Англичане и американцы будут вынуждены признать тенденции к развитию социалистических идей в их странах.
В тот момент уже никто не обращал на Переса внимания. Никто, кроме меня. Я испытывал в душе непреодолимое желание ближе познакомиться с этим красноречивым, столь оптимистически настроенным адвокатом. Он умел изрекать пророчества! Много бы я отдал, чтобы быть в его возрасте и никогда не знать войны. Это позволило бы и мне верить в чудеса, о которых то и дело трубят на весь белый свет для поднятия духа человеческого. К тому же супруга Переса…
После ужина она подошла ко мне. В ней было что-то привлекательное, но что именно, я не мог определить. Возможно — голос. Возможно — глаза. Возможно — хрупкость, изящество, манера говорить. А может быть, длительные паузы в ее речи, напоминавшие почти саксонскую сдержанность.
…После ужина, когда уже было выпито сверх меры, я почувствовал себя очень одиноким. Мне показалось, что я потерян в этом мире преходящих ценностей, в стране, где нет времен года и потому не чувствуется течения времени. Где царит неуловимый холод, пронизывающий вас до костей…
Мерседес предложила перейти в библиотеку и выпить чего-нибудь прохладительного, в гостиной было жарко и сильно накурено. В тихом зале, уставленном книгами, она вновь заговорила о Европе, о своем коллеже в Монтрё, о своей поездке через Германию.
