Фриц, слушая меня, проявлял такое нетерпение, как будто я пришел не вовремя. Пока я говорил, он хватался то за один предмет, то за другой — чаще всего за карандаш — и долго стучал им по столу. Потом он упирался в меня взглядом, быстро-быстро моргая.
Фрица заботило одно, только одно: его состояние. Вернее, приумножение состояния. Непонятно, как можно было думать об этом в то время, когда на все человечество опускалась зловещая ночь и когда страдания уравняли всех.
— Мануэль — человек из добропорядочных… — Фриц так и сказал, прибегнув к выражению, столь распространенному в Ла Кабрере. — Это люди известные и всеми уважаемые. Поместье принадлежит им почти целое столетие, что в мире нуворишей — явление редкостное. Асьенды постепенно переходят в руки приезжих провинциалов.
Какое значение имела для меня смена владельцев земель и поместий? Странно, что Фриц придавал этому обстоятельству особую важность.
— Когда провинциал, разбогатев, переезжает в столицу, то первое, что ему положено сделать, — это купить загородное поместье. Асьенда — безошибочный признак его социального и финансового превосходства над остальными. Дети, обычно менее ловкие и трудолюбивые, отдают землю под плантации. А третье поколение — это просто «порядочные» — вынуждено продавать свои поместья коммерсантам или только что разбогатевшим политиканам. Таков неписаный закон, а существует он с момента провозглашения республики.
Я уже начал уставать от этой светской болтовни, но Фриц продолжал поучать меня:
— Купить загородное поместье в тридцати минутах езды от города — все равно что приобрести у папы Римского титул аристократа. Вся жизнь и деятельность «новичков» проходит в старинных особняках, проданных пришедшими в упадок семьями. Как если бы в Европе вместе со старинным замком продавалось и общественное положение его бывших хозяев. Редки, очень редки случаи, когда поместье остается в руках поколения, как, скажем, Эль Пинар. Пожалуй, лишь мои кузены Каррисосы и твой друг Мануэль могут гордиться, что они владеют асьендами своих прадедов.
Смолоду Фрицу была присуща мещанская манера делить свои связи на «высшие» и «низшие». При этом на вершине, разумеется, находились те, кто был связан с ним родственными узами, как, например, Каррисосы, родственники по линии тети Эстер. Наше немецкое семейство, столь уважаемое во Франкфурте, для Фрица не составляло источника гордости. Здесь нас никто не знал: ведь мы не имели поместья за городом! А тот факт, что наше семейство было одним из первых акционеров и создателей фирмы «Ла Сентраль», в расчет не шел. Факт был слишком прозаичным, к тому же его нельзя было ни увидеть, ни пощупать.
Фриц мне ничего не говорил, но я все отчетливее ощущал, что его начинал раздражать родственник — эмигрант из Германии. Вот если бы у меня остался дом в окрестностях Лондона! Только он мог бы уравнять меня с хозяевами колониальных «замков» в Андских горах — асьенд, у которых так часто меняются владельцы!
Фриц продолжал разглагольствовать, одновременно управляя суетой секретарей и клерков. Теперь он разъяснял мне, кто из его соотечественников относился к «добропорядочным» и кто — нет. Я слушал эти несколько наивные рассуждения со смесью любопытства и скептицизма. Вот так исследователь останавливается на минуту, чтобы рассмотреть занятное растение в зарослях сельвы.
— А кто такие супруги Перес? — задал я вопрос, воспользовавшись минутной передышкой.
— Я мало знаком с Пересом. Мы с ним только здороваемся. Знаю только, что он из хорошей семьи, но тоже из тех, кто переехал в столицу из провинции. По-видимому, человек тщеславный. Увлекался политикой, был в полном смысле слова тенью одного из лидеров левых сил. Потом занимал кое-какие дипломатические посты, что позволило ему посмотреть мир. Когда-нибудь, возможно, он станет министром внутренних дел, сенатором, крупным финансистом.
— Насколько я могу судить о нем, мне кажется, он не стремится ни в политики, ни в дипломаты. Его интересуют только деньги.
— Закономерно. Я же говорил, что он очень тщеславен.
— Видимо, здесь, как в свое время на Балканах, никто не осмеливается стать так называемым «политиком», если он не богат, — сказал я. — Во Франции и в Англии быть политиком — достойнейшая профессия. А вот в давние времена в тех же Сербии и в Румынии, как я говорил, каждый стремился выдать себя за журналиста, адвоката, профессора.
— Здесь дела обстоят иначе. Я считаю, что для прогресса этой страны необходимо иметь правителей с опытом в области коммерции. Кастаньеда, получивший образование в Соединенных Штатах, со временем непременно станет министром или даже президентом. Очень толковый человек. С такими, как он, можно достигнуть уровня развития Канады или Аргентины.
