Столь привычная для каждого европейца смена времен года — осеннее умирание природы и возрождение ее весной — неизвестна в этой части Андских гор. Здесь не увидишь обнаженных рук-ветвей, и ветер не гонит по дорогам опавшие листья. Глаз не порадуется зазеленевшему кусту, который наподобие первого луча, победившего хмурое утро, возвестит о наступлении новой, лучшей поры. Свет и сумерки здесь распределены поровну; дни и ночи круглый год одинаковы, разве что разные дозы дождя и солнца отличают их. Связать воспоминания о том или ином событии с ярким солнечным днем невозможно, можно только вспомнить, было в тот день холодно или жарко. Мой соотечественник Александр Гумбольдт, более века назад побывавший в этих местах, писал, что здесь царит вечная весна. Я бы сказал — вечная осень. Дождь идет почти непрестанно. Местные жители делают вид, что это их очень удивляет, всякий раз заверяя иностранца, что «никогда еще не было столь холодной зимы». С января по март солнце появляется чаще, пока наконец не наступает засуха, которую здесь почему-то привыкли называть летом. У водопроводных колонок, питающих город питьевой водой (причем в количествах, совершенно недостаточных), выстраиваются очереди. А нам, иностранцам, снова и снова толкуют, что «никогда не было столь затяжного лета». Дороги покрываются пылью, и ездить по ним довольно неприятно. Поля приобретают пепельный оттенок, сохраняющийся до наступления первых дождей.
Из года в год мне приходилось слышать одни и те же, похожие на припев грустной песенки, слова:
— Боже, какая долгая зима!
— Боже, какое невыносимое лето!
Фразы-штампы…
Характерное для тропиков однообразие времен года могло бы сделать мою жизнь невыносимо серой, как это бывало у европейцев, не располагавших автомашинами и вынужденных постоянно торчать в городе. Я находился в ином положении. Благодаря дружеским связям, которые изо дня в день становились все многочисленнее, я проводил обычно конец недели в долинах, у отрогов гор. При этом я выбирал местность, климат которой приходился мне по вкусу. Такие путешествия — всегда в сопровождении трех-четырех членов клуба «Атлантик» — обладали для меня особой привлекательностью. Во время всей поездки мы обильно угощались, последнее обстоятельство и объясняет дух близкого товарищества, царивший между нами. Там, наверху в горах, оставалась столица, окруженная полями. Они были разлинованы каналами и колючей проволокой, как в Голландии, с той лишь разницей, что классические ветряные мельницы здесь были заменены какими-то чудовищными механическими сооружениями, лишенными всякой поэзии.
Все дальше спускаясь с гор, мы въезжали в тропическую зону. Постепенно окружающая природа до неузнаваемости менялась. По каменным полуразвалившимся изгородям лепились цветущие орхидеи. В тени огромных деревьев, где все дышало тяжелыми испарениями, кустились папоротники. Посаженные по склонам гор кофейные деревца казались отсюда карликовыми черешнями, усыпанными спелыми плодами. Слух наш ласкал рокот водопадов — это заканчивали свой бег по горным ущельям сотни ручейков. Даже воздух, по мере того как мы удалялись от гор, наполнялся особым ароматом. То и дело из-под колес машины вспархивали птицы диковинного оперения. Мы, европейцы, таких птиц видели лишь в детстве на картинках.
Жара врывалась в машину, и в конце концов всем приходилось снимать пиджаки и продолжать путь в спортивных рубашках. Я лично так и не смог привыкнуть к этому. В душе оставаясь благопристойным буржуа конца XIX века, я неизменно испытывал во время этой процедуры сильную неловкость; слишком давно я родился, чтобы позволить себе это в присутствии дам. Иногда мы останавливались в маленьких харчевнях, рассеянных вдоль дороги, — обычно они располагались по окраинам деревушек. Я уже привык к тому, что ночью мы обязательно встретим в одной из таких харчевен двух-трех пьяных работников, которые при мерцающем свете керосиновой лампы в сумерках крохотного зальца во все горло спорят о политике, пересыпая каждое слово отборной руганью. Для меня эти разговоры были столь же неожиданны, как если бы я увидел вдруг на дороге… райскую птицу! Всегда такие набожные и тихие, люди эти давали выход своей горечи, избирая в качестве мишени либо Христа, либо непорочную деву Марию, либо папу Римского, которых они награждали самыми нелестными эпитетами. В странах протестантской религии сквернословие в адрес святых не принято.
А в этом словесном жанре, как я слыхал, испанцы — великие мастера. Однако ни в Швеции, ни в Германии слепая злоба человека никогда не бывает направлена против имени божьего или слуг господних. Вольтер мог быть продуктом только такой страны, как Франция: его нападки на святыни не встретили бы понимания среди протестантов.
Когда же я смогу проникнуть в этот мир недоступных тайн, столь же загадочный, как и окружающая его природа?
