Как ни старался барристер Берти опровергнуть рассказ на последующем перекрестном допросе, у него ничего не вышло; затем на кафедру поднялся мистер Штейнберг и в мельчайших подробностях подтвердил показания жены. Впервые за много лет супруги хоть в чем-то пришли к согласию. Их история была неколебима. Для Нормана всё складывалось отлично, и рабби Цвек совершенно успокоился. Даже подался вперед, чтобы лучше видеть сына, сожалея, что им не хватило веры занять место в первом ряду.
Наконец настал черед Берти взойти на кафедру, а Норману провести перекрестный допрос. Рабби Цвек не сводил глаз с сына. Он чувствовал, что Норман щегольнет былым талантом, отличавшим его в свое время как самого блестящего и многообещающего барристера из молодых. Его сын, его умный сын, Норман.
— Отчего вы так быстро ушли? — допытывался Норман.
— От чувств. — Это словцо за время заседания Берти повторил многажды. Оно явно ему нравилось, хотя совершенно с ним не вязалось: было очевидно, что малый груб и несентиментален. — От чувств, — повторил он. — Мне хотелось оттуда поскорее уйти. Я не выдержал.
— От чувств, — эхом откликнулся Норман. — Возможно, от чувства вины?
— Возможно, — согласился Берти. Он чуял, что вопрос с подвохом, и не хотел себя компрометировать.
— В чем же вы чувствовали себя виноватым? — спросил Норман.
Берти таращился на него.
— Возможно, — подсказал Норман, — вы чувствовали себя виноватым в том, что в последнее время так редко общались с матерью?
— Я ее навещал, — пробормотал Берти, — время от времени я ее навещал.
— И как часто за последний год вы ее навещали? — допытывался Норман.
Берти забарабанил пальцами по кафедре. Припомнить каждый визит не составляло труда, потому что каждый так или иначе был продиктован необходимостью. Либо ему нужны были деньги, либо нужно было поискать ее завещание, либо просто подцепить в сестрином доме какую-нибудь вещичку. Свои визиты он мерил добычей. Серебряный подсвечник, наручные часы, фотоаппарат, электронные часы. Надо будет сбыть с рук часы. Так и лежат под кроватью у него в комнате. Получается, минимум четыре визита. Можно смело добавить еще парочку, в которые он оказался в убытке.
— Раз шесть, — беззаботно ответил он.
— Получается, раз в два месяца, — резюмировал Норман. — Последний год ваша мать тяжело хворала. Фактически угасала. Не находите ли вы, что, учитывая все обстоятельства, визиты ваши были крайне редки?
Берти пожал плечами.
— Возможно, вы живете далеко от матери и долгий путь причинил бы вам существенное неудобство?
Миссис Штейнберг хмыкнула.
— В двух шагах он живет, — вставила она.
Судья попросил ее замолчать, но свое слово она сказала.
— Где именно вы живете? — спросил Норман. Ему хотелось услышать это из уст Берти.
— На Флад-стрит.
— Далеко ли оттуда до дома вашей сестры, где умирала ваша мать?
— Пять минут? — вопросом на вопрос ответил Берти.
— Пять минут пешком или пять минут на общественном транспорте? — уточнил Норман, хотя прекрасно знал, где находится Флад-стрит.
— Пешком, — промямлил Берти.
— Расстояние небольшое. Получается, вам не составило бы труда проведать умирающую мать, — заключил Норман. — Быть может, — продолжал он, — вам мешала ее навестить занятость на работе?
Миссис Штейнберг снова хмыкнула.
— Занятость, — передразнила она, — у этого жалкого никчемного
Судья нетерпеливо стукнул костяшками пальцев по столу.
— Должен предупредить вашу клиентку, — сказал он Норману, — что, если она еще раз позволит себе вмешаться, я перенесу слушание.
— Тише. — Мистер Штейнберг пихнул жену локтем.
Норман с признательностью взглянул на клиента и продолжил допрос:
— Где вы работаете, мистер Касс?
— Я сейчас не работаю, — ответил Берти.
— И как давно вы не работаете?
— В общей сложности года три.
— Значит, — выпалил Норман, — на момент болезни вашей матери ни расстояние, ни занятость не мешали вам ее навещать.
Берти молчал, и Норман сделал паузу.
— Можете ли вы назвать себя хорошим сыном, мистер Касс? — Норман оглянулся на миссис Штейнберг, увидел, как муж зажал ей рот ладонью, и благодарно улыбнулся мистеру Штейнбергу за то, что тот дал ему возможность высказаться.
— Я ее любил, — только и ответил Берти.
— Но, видимо, недостаточно, чтобы проводить с ней время, — заметил Норман.
Берти снова умолк, его адвокат заерзал. Рабби Цвек расслабился. Норман явно владел ситуацией.
— Расскажите собственными словами, — продолжал Норман, — что случилось в последний ваш визит к матери. Когда она уже скончалась.
— Ну, — начал Берти, — сестра прислала мне весточку, что ее не стало. Я побежал туда, в ее комнату. Она лежала на кровати. Она… она умерла. Я подошел, сел возле кровати, посмотрел на нее. — Он примолк. — И распереживался, — поспешно добавил он.
— Где были ее руки? — спросил Норман.
— Лежали поверх одеяла, вдоль тела.
— То есть с вашего места возле кровати вы прекрасно видели ее руки.
— Именно так.
— Опишите их.
— Ну, синеватые, с торчащими жилами, очень старые и… ну… руки и руки. А, и еще ногти с красным лаком. Он чуть-чуть облез. Мне даже стало как-то не по себе.
