Недавно мне пришло в голову, что великий Тютчев, говоря «мысль изреченная есть ложь», имел в виду не совсем то, что мы всегда под этим понимали. Здесь нет ни капли укора ни ораторам, ни славным болтунам, нет никакого упрека всем видам словотворчества и уж точно в этом гениальном изречении нисколько не пахнет симпатией к надменным молчунам, изображающим что-то среднее между Байроном и Печориным. Это бунт гения против того, что названо раз и навсегда определенно и не дает осознать реально происходящие процессы. Это бунт против прошлого, против мифа о прошлом, когда человечество, раз обжегшись на чем-то, будет бесконечно бояться, несмотря на то что угроза давным-давно миновала и таится совсем в других явлениях. В ту пору, когда моя первая жизнь достигла самого своего расцвета, человечество буквально бредило политкорректностью. Изрядно потрясшие мир этнические войны, расовые противостоянии выдавались за самую позорную страницу истории человечества, а за абсолют поведенческой модели была принята весьма странная формула: надо любить человечество больше, чем свою Родину. Патриотические чувства, в общем являющиеся нормой для развитого человека, стало едва ли не пугалом. Стоило тебе высказаться положительно о своем народе, о своем языке, стоили тебе поднять голос в защиту чистоты своей культуры, тебя моментально записывали в националисты и в поклонники идей самых омерзительных тиранов. Человечество в очередной раз было оболванено, на тот момент в качестве приманки были использованы общечеловеческие ценности. И ведь в самих общечеловеческих ценностях, в самом уважении и неагрессивности к людям иной расы, иного цвета кожи и взглядов нет ничего плохого. Это почти абсолютное благо. Но не надо забывать пророчество гения: «Мысль изреченная есть ложь». В конце прошлого столетия и в начале нынешнего политкорректность превратилась в бациллу, разъедающую старейшие духовные цивилизации, грозящую уничтожить целые расовые группы и целые языки. Мысль, произнесенная подлецами, моментально стала использоваться против нематериальных национальных ценностей. За любое высказывание о том, что надо оградить мир и обиход своей национальности от тех, кто не уважает ее, кто вносит в нее чуждый разрушительный элемент, в иных странах можно было угодить в тюрьму под предлогом разжигания межнациональной розни, а в других – быть преданным полному общественному остракизму. Когда в Германии, на родине Гете и Бетховена, не могли в некоторых федеральных землях сформировать школьные классы хотя бы на половину из этнических немцев, весь политический истеблишмент страны был занят тем, что боролся с ядерной программой Ирана. Хотя опасность национального вымирания и полной потери национальной самоидентификации исходила, как теперь уже понятно, вовсе не от ядерных боеголовок, а от невозможности немцев сопротивляться экспансии иной стихии. Что уж говорить о бедном нашем Отечестве, в котором бесконечно били по русским то советские перегибы интернационализма, то борьба с международным терроризмом, то лицемерная экспансия ростовщиков, исполненных презрения к национальным русским святыням! Бедный Тютчев, бедный пророк! Мог ли он подумать, неделями добираясь до Петербурга из своих имений или из заграничных миссий, до чего доведет прогресс? Мысль изреченная есть ложь… Это самое страшное и верное пророчество во всей мировой литературе. И касается оно не только политики… Как мельчают от слов чувства, помыслы и даже радение об Отечестве своем! Но самое страшное другое. Власть слов повсеместна; мысль неизреченная реально не существует, а, покидая свою молчаливую обитель, становится ложью. Человечество живет во лжи изначально, и только избранные догадываются об этом. Такие, как Федор Тютчев.
