Пинкус, в отличие от Сары, с удовольствием ходит на выставки картин. У него есть дар сразу отличать одаренных молодых художников. Он часто приглашает их домой, разговаривает с ними об их проблемах и честолюбивых замыслах. Это ему интересно. Но Пинкус терпеть не может светской болтовни на званых обедах, он считает это пустой тратой времени.
«Жизнь состоит из времени. Самое ценное в жизни – время», – иногда говорит он мне. Конечно, не следует терять время, но, с другой стороны, это неизбежно. Образ мышления, усвоенный со времен изучения Талмуда, дает о себе знать, когда Пинкус затевает со мной беседы на философские темы. С одной стороны – с другой стороны. Надо точно знать, что ты хочешь и уметь выбрать, но надо смириться с тем, что не всегда бывает так, как ты хочешь, надо научиться жить с этим и не досадовать. Таково условие жизни. Почти всегда присутствует это вечное «с одной стороны и с другой стороны». Хотя бывают вещи, где есть только одна сторона, говорит Пинкус. «Нельзя намеренно причинять боль другим людям». Эта доктрина Пинкуса запечатлелась во мне на всю жизнь. Но даже здесь мне, воспитанному Пинкусом, виделась «другая сторона»: можно ведь причинять боль и не только физическую – не мог, что ли, Пинкус заблаговременно сказать Саре, что он и не думал идти на ужин в тот вечер?
Родители моей мамы переехали в Лодзь. В июле 1931 мне исполнилось шесть лет и меня отправили к ним на дачу, где я провел несколько недель с дедушкой Шией и бабушкой Шпринцей. Дедушка – ортодоксальный хасид, не стрижется и не бреется, у него длинная черная борода, он всегда одет в черные, до полу, хасидские одежды, на голове у него фуражка с козырьком, я никогда не вижу его без фуражки, и мне любопытно, не спит ли он в ней. Он любит пить крепкий горячий чай, как бедные русские – вприкуску. Он берет в левую руку блюдечко, наливает воду из постоянно кипящего самовара, и с шумом протягивает чай через зажатый в передних зубах кусочек сахара – так, что слышно в соседней комнате. Каждое утро он прочно привязывает ко лбу специальными черными молитвенными ремнями маленькую черную коробочку с текстами из Торы, и молится. Он часто ходит в синагогу, но никогда не спрашивает, хочу ли я пойти с ним. Дедушка выглядит строгим, никогда не смотрит на женщин, в том числе и на Шпринцю, он немногословен, ничего никогда не объясняет. Я привык задавать вопросы по любому поводу, но здесь почему-то воздерживаюсь, о чем жалею и сегодня – надо было попытаться.
Бабушка Шпринця – жена ортодоксального хасида, и этим все сказано. В присутствии мужа она всегда молчит, но со мной она возится целый день, правда, довольно неуклюже. И болтает без умолку. Совершенно ясно, что оба они хотят, чтобы мне понравилось у них, но я чувствую себя не в своей тарелке, хотя и не говорю Саре ни слова, чтобы не обидеть, – это же ее родители и мои дедушка с бабушкой. Но больше меня туда не посылают. Возможно, Сара что-то поняла, или ее родители не хотят, чтобы я приезжал. Хотя сомнительно, чтобы бабушка как-то выразила свою волю. Так ли это во всех хасидских домах? Или это только мой дедушка так хмуро и беспрекословно властвует в доме, а бабушка порабощена и молчалива. Интересно, была ли она такой до свадьбы…
Ни дедушка, ни бабушка не переживут войну. Может быть, только несколько человек из многочисленных польских хасидов выживут. Из их девяти детей останутся в живых только моя мать и Карола – младшая дочь. Погибнут все – и красивая, чувственная Бела, успевшая сменить трех мужей и пожить в трех странах, и добрейшая Рахиль, осевшая в Гданьске, и Рози, так и не вышедшая замуж и живущая у нас, и единственный сын, позор семьи, проигравший в карты все, что у него было, и три других дочери, и их мужья, и их дети. Из всех эмансипированных зятьев и невесток Шии и Шпринци, из их многочисленных внуков, рассеянных по всей Польше, в живых останутся только мой отец, мы с Романом и Игнац Энцель. Все остальные погибнут.
Все погибнут.
Нет ничего веселее, чем гостить в Варшаве. Чаще всего мы останавливаемся у брата Пинкуса Мориса, у него есть дочь по имени Рутка. Она моя ровесница, но куда мне до моей кузины по части понимания и знания жизни! Она неизмеримо более развита, и когда мы остаемся дома вдвоем, она тут же начинает шептать мне, чтобы я пришел к ней в спальню. Она показывает мне фундаментальные различия между мальчиками и девочками и рассказывает, чем бы мы могли заняться, но мы так далеко не заходим – еще малы. Вот так и получаются дети, объясняет мне Рутка, а все эти истории про аистов – чушь. Я засыпаю в Руткиной постели и уже слабо помню, как шокированная Сара ночью переносит меня, полусонного, в мою кровать. Перед тем как заснуть, я слышу смех Пинкуса и Мориса: подумаешь, большое дело, они же еще дети.
