У палатки на мохнатой кочке
Он сидит недвижный и немой.
Только писем легкие листочки
Чуть шуршат в руке его порой.
Взгляд скользит бесцельно по травинкам,
Мчит сквозь лес в далекие края.
«Галя, Галя, милая Галинка,
Звездочка весенняя моя!
Значит, в час, когда, в толкучке стоя,
Ждал тебя я, пасмурный и злой,
Тихо дверь больничного покоя
Где-то затворялась за тобой…
А сейчас ты ждешь меня, вздыхаешь
И уж вновь заботами полна
(Нет, так можешь только ты одна),
На сюрприз какой-то намекаешь.
Что там: шляпа? Трубка? Эх, Галинка!
Все сюрпризы мелочь. В них ли суть?!
Да за взгляд твой, за одну слезинку
Я весь мир готов перевернуть!
Впрочем, стоп! Восторги эти прочь!
Ведь и впрямь те слезы недалече…»
Он вдруг вспомнил дождик, хату, ночь…
Вспомнил Танин шепот, губы, плечи…
«К черту ночь. Ночь позади осталась!
Знаю. Пусть все это не пустяк.
Но ведь и с другими так случалось?!
Ах, да что мне – так или не так?!
Вон глаза: они такие чистые!
В них моря, сады и соловьи…
Галка, Галка, волосы пушистые
И ресницы черные твои…
Ты слаба. Так этого ль стыдиться?
Пишешь «подурнела» – ерунда!
Раз мы вместе – все нам не беда.
Вот вернусь, и съездим подлечиться.
Трудно мне. Ведь я в глуши лесной.
Ах, не то! Не в этом вся причина!
Да, я виноват перед тобой!
Но ведь ты простишь меня, Галина?
Только что я? У нее беда,
Я ж примчусь кудахтать, словно квочка:
«Ах, ошибся…» Глупость! Ерунда!
Ничего тут не было – и точка!»
– Ну, геолог, что сидишь в печали? –
Танин голос будто в сердце нож! –
Отчего купаться не идешь?
Письма, что ли, душу истерзали?
Громов вспыхнул, встал и, помолчав,
Произнес, не подымая взгляда:
– Я не знаю, кто и в чем был прав,
Только больше нам нельзя… Не надо…
Вышло так… Нет, ты не думай, Таня,
Что я трус… Что я не дорожу…
Я не знал… Я не хотел заране,
Погоди… Ты сядь. Я расскажу.
С Галей плохо. – И пока, сбиваясь,
Говорил он о своей беде,
Танин взор скользил, не отрываясь,
По кустам, по бревнам и воде…
Вон пришла к реке купаться ива.
Подошла, склонилась над водой
И струю прохладную пугливо
Трогает зеленою рукой.
Что у ивы, например, за боли?
Веточку сломаешь – отрастет…
Громов все рассказывал о школе
И о письмах Галиных на фронт.
Руку взял – руки не отняла.
– Таня, ты ведь добрая, я знаю…
– Да, Андрей, ты прав… Я понимаю.
Ну, довольно! – Встала и пошла.
Обернулась. Посмотрела твердо.
Нет, прощаясь, взгляд не упрекал,
А, как встарь, насмешливо и гордо
Словно бы два пальца подавал.
Вряд ли Громов сам себе признался,
Что, стремясь к Галине всей душой,
Он тогда почти залюбовался
Горделивой этой красотой.
