Так что роспуск крестьян казался Крохину определенно губительным делом.
Вошла Вера Петровна, светлым взором окинула Крохина, отчего тот смутился и легкий румянец залил его широкое лицо, заговорила о трудностях в хозяйстве, о том, что теперь самим обо всем нужно хлопотать, распустили крестьян, а кто делать будет, некому, кроме как самим.
Арсений Александрович молча слушал, позвякивая серебряной ложечкой о розовощекого купидона фарфоровой чашки. Крохин исподлобья поглядывал на молодое, красивое лицо Веры Петровны, сочувствовал ей, но вмешиваться не решался.
Напившись до отяжеления чаю и наговорившись с Арсением Александровичем, Крохин уезжал в свое имение, откуда уже летом наведывался редко, ибо сам бегал по полям, следил за скотиной, устраивал ветеринарную лечебницу, — в общем, практически закреплял свои пусть и не такие сложные идеи на принадлежавших ему землях и людях…
Менее эффектна была встреча Нового года. Владик удачно вскочил в автобус у Охотного ряда, доехал до Дворца Советов и оттуда почти бежал до дому, чтобы не опоздать к 12 часам. Он провожал старый год с классом в квартире товарища на Тверской.
Поднялся в лифте, вбежал в прихожую. Радио дает Красную площадь, рожки автомобилей… Владик сбрасывает пальто, садится за стол, сам весь мокрый от беготни, часы бьют полночь.
— С Новым, 1941 годом, дорогие товарищи! — поздравляет низкий мужской голос из радио.
XIV
Зинэтула прогрел мотор. Подойдя к лестнице, на которой стоял Фелицын, спросил:
— Есть контакта?
— Концы как следует зачистил, соединил, а тока нет, — растерянно сказал Фелицын, обернулся, блеснув очками, к Зинэтуле и пожал плечами. — Дело не в "нуле", выходит. — Он замотал изоляцию и спустился с лестницы.
Где-то залаяла собака. От окна дежурной падал на снег жидкий желтый свет, мутно отпечатывая переплет рамы, похожий на решетку. Кашкин, заложив руки за спину, прохаживался по дворику, курил, изредка кашлял. Синеватые тени сгустились под его глазами. Кашкин думал о дедушке, о жизненных совпадениях, о том, что судьбы людей часто переплетаются, но люди не придают этому никакого значения. Кажется, в большинстве своем люди даже не задают себе вопроса: что такое жизнь?
Фелицын взял лестницу. Зинэтула помог внести ее в дом. Пришли в комнату. Разделись. Чай пить не хотелось. В животах и так булькало.
Фелицын лежал на кровати и вспоминал "Славянский базар", дедушку…
— Иногда я думаю о своем теле как о генераторе духа, — вдруг сказал слабым голосом Кашкин. — Ошибка всех прежних мыслителей в отделении тела от духа. Я генерирую — ив ком-то горят мои лампочки. Только бы пара хватило! — усмехнулся он.
Помолчали.
— Иногда думаешь о чем-то странном, — продолжил Кашкин и замолчал.
Он лежал и отчетливо слышал чей-то далекий, приятный голос: "Поступки и дела наши, споры и размолвки, недавно так волновавшие душу, растворяются в прошлом, приобретая иное значение, иной звук, иные оттенки.
Давно отболевшее вновь тревожит, вновь приоткрывает завесу, приковывает к себе внимание, освобождаясь от излишних деталей, заслонявших глаза, проступает в резко очерченных формах через увеличительное стекло времени, доходя до нас материальными отблесками прошлого в виде прялок и каменных топоров, камзолов и карет, наскальных рисунков и позеленевших монет, бесчисленных рукописных творений, запечатлевших порывы душ посланцев из нескончаемого потока реки молчания.
Я погружаюсь в эту реку с восторгом и трепетом, потому что я, живущий, обладаю бесценным даром оживить этот молчаливый поток, всколыхнуть его воды, прожить с ним отпущенное время в согласии, чтобы и меня понес он далее, к тем людям, которые будут после меня, которые, как и я, будут наделены этим священным даром оживления реки молчания.
Имена наши смоются со свитков времени мощным потоком этой бесконечной реки и лишь слабым свечением, подобно маякам, будут помогать прокладывать курс из прошлого в будущее.
А за этими маяками вы увидите миллиарды иных светящихся точек, сливающихся в одно раскаленное русло души человечества, вы услышите хоралы невоплощенных монологов и почувствуете, что вы не одиноки в своих страданиях, что вам только казалось, пока вы не ведали о реке молчания, что жизнь ваша ограничена рамками места и времени, что смерть ваша перечеркнет стремление в будущее.
Не может быть ограниченного в своем одиночестве человека, ибо путь его жизни прокладывается такими древними путями через неолиты и ледниковые периоды, через троянские и пунические, столетние и гражданские войны, что поражаешься выносливости человека и его безотчетной, всепобеждающей вере в бессмертие…"
— Сколько толстых людей теперь! — воскликнул из своего угла Зинэтула. — И едят, и едят, как не лопнут?
Видно, в голове Зинэтулы бежала цепочка своих мыслей.
— Пост не напрасно существовал, — сказал после паузы Фелицын.
Он лежал на кровати и видел круглые тени в какой-то очень длинной и узкой незнакомой комнате. На душе у Фелицына было легко. Хотелось лежать неподвижно и думать.
