Чеверноженко был мягкосердечным человеком. Эту мягкосердечность он пытался скрывать за внешней строгостью, но у него это редко получалось. Чеверноженко был хозяйственным, расторопным, но любил иногда заложить за воротник с соседом — старшиной первой эскадрильи. Это закладывание подчас длилось дня три-четыре, а то и неделю, и Чеверноженко стыдился этих циклов, пил украдкой, считая, по-видимому, что он один такой выпивоха, не подозревая, что в России каждый второй, так же как он, стыдится своих запоев.
Жил Чеверноженко на территории гарнизона в собственном домике. Держал кое-какую скотину и копался с женой, поварихой столовой для летного состава, на огороде.
Однажды Чеверноженко, вздохнув и цыкнув зубом, спросил у Фелицына, чего к нему привязались. Узнав, в чем дело, он посочувствовал Фелицыну и, в глубокой задумчивости почесав шею возле кадыка, сдвинув фуражку на затылок и глядя остановившимся взглядом в потолок, предложил выпить четвертинку на двоих в каптерке.
Чеверноженко со старослужащими был в контакте. Строгость же напускную демонстрировал лишь перед молодыми. Он видел, что на Фелицына все стали косо смотреть, поэтому пытался, как мог, поддержать парня. Иногда он украдкой совал в тумбочку Фелицына печенье или конфеты, прихваченные из дому.
Вопреки всякой армейской логике, Фелицын валялся на кровати поверх одеяла, не снимая сапог. Читал книги, дремал и, не переставая, думал о странностях капитана Козлова и майора-альбиноса.
Майор лично беседовал со всеми названными Фелицыным красноармейцами. Те, как их настроил Фелицын, говорили, что никогда ничего не читали.
— Зачем же вы неправду говорите! — журил дружески майор при очередной встрече в штабе. — Вы же самый умный в гарнизоне человек, умнее командиров! — делал прозрачный комплимент майор.
Прибыл из госпиталя Сидоров, которому вырвали гланды, сказал, что к нему являлся злой лейтенант и выпытывал о каком-то завещании. Сидоров прикинулся дурачком, сказал этому лейтенанту, что вообще с детства книг не читает, потому что упал с крыши, ударившись больно головой об асфальт. В самом деле, у Сидорова было смешное круглое, с носом-картошкой лицо и он походил на коверного.
Фелицыну даже интересно стало играть в кошки-мышки с майором. В свободное время Фелицын, сунув пилотку за ремень, в галифе и в тапочках, с расстегнутым воротом гимнастерки, в общем, со всеми возможными нарушениями устава, слонялся по гарнизону и ничего не делал. Он заметил разительную перемену в людях, окружавших его. С Фелицыным перестали здороваться. Даже Сидоров и Кошенков быстро пробегали мимо, бросая какие-то невразумительные оправдания. Даже инженер Ямпольский, прежде благосклонный к Фелицыну, отворачивался при встрече.
Дни стояли хорошие. Светило солнце. Зацвела сирень. С чисто юношеской наивностью Фелицын думал, что скоро его оставят в покое и он, демобилизовавшись. поедет домой. Но совсем не юношеское чувство уберегло его от откровений с лисом-майором, что о завещании Фелицыну рассказал отец.
В такие прекрасные дни Фелицын отмечался в разлинованной амбарной книге на тумбочке дневального, указывая место, куда он направляется, и брел бесцельно по вылизанным дорожкам гарнизона, мимо побеленных стволов тополей к полю, за которым протекала узкая речка.
На песчаном берегу Фелицын лежал часами в смутной истоме по неизвестному, наблюдая, как черные коровы пили воду и помахивали хвостами. Фелицын думал о будущем, как бы убегая от настоящего времени. Он как бы предупреждал будущее, как будто оно шло к нему слишком медленно и он хотел ускорить его движение. Или же вдруг обращался мыслями к прошедшему, чтобы его остановить, как будто оно слишком поспешно ушло. От переживаний Фелицын был столь неблагоразумен, что блуждал во временах, которые не в его распоряжении, и нисколько не думал о том одном, которое принадлежало ему, как будто настоящего вовсе нет. А между тем настоящее — единственная вещь, которая существует. Остальное подразумевается: и прошлое, и прекрасное будущее.
У реки Фелицына нашли однажды, когда в часть доставили Тапагари.
Низенький, огненно-рыжий Тапагари был бледен бледностью покойника. Казалось, он потерял способность изъясняться словами. Он с мольбой смотрел на Фелицына и призывал безгласно: "Пощади!"
В Тбилиси к нему пришли трое в черных костюмах и предложили следовать. Они ничего не объясняли, потому что отвыкли от разговоров с обычными людьми и не привыкли ни к каким объяснениям.
Этих троих Тапагари так напугался, что всю дорогу до Москвы в самолете молчал. ЕГО, собственно, ни о чем и не спрашивали. Москва приказала, провинция исполнила. И весь сказ!
Дмитрий Фелицын смотрел на рыжего Тапагари как на привидение и отказывался верить в происходящее.
Но нужно было начинать верить!
— Я солгал вам, — сказал с дрожью в голосе Фелицын. — Тапагари ничего мне не давал.
Красные надбровные дуги с бесцветными бровями побежали вверх.
— Ну, тогда мы с вами будем разговаривать по-другому! — вскричал майор детским голосом и выбежал из кабинета.
