Пока Гарсия пыталась справиться с «горем столь же удушливым и черным, как дно океана», Принс сказал ей: «Я не могу остаться здесь, мне надо ехать», и «поехал катать концерты и продвигать альбом „Emancipation“». Куда делась его собственная скорбь? За годы после смерти Амира он выпустил одни из самых слабых своих работ – в составе альбомов «The Vault: Old Friends 4 Sale» и «Rave Un2 the Joy Fantastic». Может, смерть этого ребенка навсегда закрыла что-то внутри взрослого Принса? Можно только гадать, какой была бы его дальнейшая жизнь, сложись все иначе: если бы он был полностью откровенен насчет этой смерти – плоти от его плоти; или если бы ему пришлось в реальности примерить на себя роль отца, которую он так долго изображал как нечто чисто символическое. После развода в 2000 году с Мэйт Гарсией Принс в канун нового, 2001 года женился на Мануэле Тестолини; она была на 18 лет его младше, и, похоже, он начал встречаться с ней, когда еще был женат на Гарсии. Его второй брак продлился пять лет, детей не было.
В тот самый период, когда Символический Принс как раз активно бросался словом «эмансипация» и проповедовал Евангелие Детей радуги, он внезапно обнаружил, что у него нелады со СМИ, которые перестали благоговеть перед ним и идти на уступки. Например: он заявил, что женщины в исламских странах, у которых не было выбора в вопросе ношения паранджи, «были этим довольны». (Его основная социально-политическая позиция, по-видимому, была следующей: «Давайте смотреть правде в глаза, некоторые люди всегда найдут, о чем поплакаться».) Затем, в 2008 году, когда Принса спросили о его взглядах на такие вопросы, как однополые браки и аборты, он постучал по Библии, которую теперь всегда носил с собой, и сказал: «Господь пришел на землю и, узрев, что люди присовывают кому попало и творят невесть что, Он взял и очистил землю. Он сказал: „Хватит“». Человек, который некогда мог стать пророком полиморфной извращенности, теперь откатился назад, к извечной парадигме (прямо по заветам свидетелей Иеговы) консервативного брака между мужчиной и женщиной. Бен Гринман пишет: «Принс неоднократно заявлял о существовании „теократического порядка“, который устанавливает четкую иерархию: Бог главенствует над мужчиной, а мужчина над женщиной». Были у певца также и некоторые «богословские» идеи, граничившие, по мнению многих, с антисемитизмом. Снова Гринман: «Его представления о дьяволе были в этом плане особенно проблематичны. В текстах песен он не боялся называть имена – такие как Розенблюм, Перлман и Голдстрак».
Начинаешь задаваться вопросом, не стал ли в конечном счете переход Принса в веру свидетелей Иеговы причиной определенных изменений в его образе и личности; или, может быть, он выбрал эту веру как раз потому, что в нее так удачно вписывался его уже сложившийся взгляд на быстро меняющийся мир и на то, как лучше всего обеспечить себе место в нем.
Некоторые поклонники могут усомниться в том, что это все (плюс ряд наиболее личных откровений из мемуаров Гарсии) вообще имеет отношение непосредственно к музыке Принса; кто-то даже досадливо проворчит, что в американской публичной сфере и так слишком мало чернокожих, а тут еще одного низводят с пьедестала за то, что он не побоялся открывать рот. Подобные возражения могли бы быть в какой-то мере обоснованны, если бы в последние десятилетия в жизни Принса не прослеживались определенные неоспоримые закономерности. У него не было какой-то одной проблемы – когда что-то было не так, наперекосяк шло все скопом, причем параллельно. Потребность Принса иметь абсолютный контроль над своей личной и деловой жизнью находила отражение в аналогичной потребности патрулировать все смысловые пути-дорожки в своем творчестве: в тот момент, когда Принс решил стать черным артистом лишь одного, определенного типа и делать только черную музыку определенного типа, что-то в его творчестве скисло и свернулось. Оттуда исчезла пара лишних измерений. Музыка стала идеально гладкой, фанковой, уверенной – и абсолютно поверхностной. Он так уперся в вечериночный гедонизм, будто его предписывает сама Библия; и так и фонтанировал библейскими наставлениями, словно это конфетти, – осыпая ими все и вся, кроме себя самого.
