И вот три холеных господина сидят в небольшом салоне отеля "Ватто" на хрупких голубых бархатных креслах. Немало человеческих судеб решили они, эти три господина, и в будущем еще не одна судьба будет в их руках. Это три прожорливых обитателя джунглей, цепкие, живучие; не то чтобы они не насытились кровью, но дразнить их не рекомендуется. Если бы человек с живым воображением увидел их всех троих вместе, восседающих на этих голубых креслах, они преобразились бы в его глазах в трех хищников, которые, тихо урча, сидят на арене цирка, на своих табуретках, сдерживаемые волей дрессировщика; но каждую минуту их кошачья природа может прорваться наружу, сведя на нет все искусство укротителя.
После краткого вступления Гейдебрег предложил Герке высказаться но проекту Визенера. Шпицци тотчас же стал хвалить тонкость проекта, превознося со знанием дела "северную хитрость", утонченный макиавеллизм, поставленный на службу современности, на службу благому делу, предусмотрительность в учете деталей.
Визенер слушал с любезной миной и ждал. Он ждал коварного "но", которое неизбежно последует. Он всегда питал симпатию к Шпицци. И теперь с удовольствием смотрел, как сидит Шпицци, как он говорит о "ПН", небрежно, вскинув и слегка наклонив набок голову, тихо и надменно пофыркивая. Эту барскую небрежность манер нельзя заимствовать извне, она может быть только врожденной. Кроме того, Визенер чувствовал себя обязанным Шпицци. Шпицци не только не использовал намек, брошенный ему Визенером, наоборот, он держал себя безукоризненно, и даже раздобыл ему материал о "Парижских новостях", больше того, если говорить честно, то не кто другой, как Шпицци, вызволил Визенера из его последней беды. И все же Визенер, несмотря на похвалы Шпицци, учуял внезапно возникшее между ними соперничество и не сомневался, что сейчас воспоследует "но".
И оно воспоследовало, это коварное "но".
- При всех своих огромных достоинствах, - с дружеской озабоченностью, очень серьезно сказал господин Герке, - проект страдает одним большим пороком: проведение такого проекта потребует много времени, очень много времени.
- И хотя наш строй, - добавил он с улыбкой, - продержится тысячу лет, мы все же кровно заинтересованы в том, чтобы несколько раньше выбить из рук эмигрантов эти навозные вилы. Если я, - заключил он, - правильно понял коллегу Гейдебрега, то и в Берлине высказывалось пожелание, чтобы мы заткнули рот "Парижским новостям" не через год, скажем, а немедленно.
Визенер выслушал возражения Шпицци с тем же предупредительно-любезным выражением лица, с каким слушал его похвалы. В глубине души он признал, что тот хорошо нацелился и метко выстрелил.
- Коллега фон Герке, - вежливо заметил он, - прав. Но надо помнить, что скоропалительное удушение "ПН" может вызвать неприятный для нас шум. Мой метод связан с затратой времени, верно. Но разве эта затрата недостаточно восполняется преимуществами, которые даст нам в руки незаметное превращение вражеской газеты в орудие нашей пропаганды?
Шпицци еще вежливее прежнего со всем согласился. И все же настойчиво вернулся к своему возражению. Целесообразно ли так долго ждать? В духе ли это национал-социализма? Соответствует ли это его учению и обычной практике? Все это он изложил деловито и без подъема. Но затем ему наскучил сухой тон беседы, он снова стал прежним легкомысленным Шпицци.
- "В терпении - величие души", учили мы когда-то в школе, - беспечно улыбнулся он. - Но строчка эта принадлежит полуеврейскому писателю, она устарела. Я полагаю, что в наше время неуместно руководствоваться такими правилами.
Как ни странно, но именно эта вздорная шутка была причиной провала так умно задуманного военного плана Шпицци, она окончательно решила победу Визенера. До этой минуты Гейдебрег колебался. Прикрыв морщинистыми веками глаза, он только слушал и в разговор не вступал. Хотя доводы Герке казались ему убедительными, он не решался сказать ни "да", ни "нет". Но легкомысленная шутка Герке разрушила все впечатление от его доводов. Гейдебрег решил в пользу Визенера.
Визенера же дешевая и глупая ирония Шпицци просто взорвала. До этой минуты он чувствовал за его словами вполне законное соперничество. Шпицци хотел вернуть себе место под солнцем, то есть подле Гейдебрега, - это было в порядке вещей, Визенер сам поступил бы точно так же. Но то, что этот малый рассчитывал глупым зубоскальством свести на нет проект, на который затрачено столько труда и остроумия, - это уже не что иное, как дурацкое зазнайство аристократа: именно оно особенно возмутило Визенера, происходившего из мещанской семьи. В нем заговорила не только вражда к конкуренту, в нем вспыхнула ненависть, - ненависть, распространявшаяся на все, что тот говорил, делал, чем он был.
