- Вы поистине отличный психолог, дорогой Визенер, и наших берлинских "столпов" вы видите насквозь. Ваше замечание очень верно. Господа литераторы в самом деле обуреваемы "комплексом неполноценности", и ненависть к эмигрировавшим конкурентам, переоценка влияния этих конкурентов стали их навязчивой идеей. Выбить у них эту дурь из головы мы не можем, значит, надо с ней считаться. Нам на улице Лилль следовало бы что-нибудь предпринять против эмигрантских писак. Не можете ли вы тут посоветовать что-нибудь, Визенер? Ведь вы специалист. Нельзя ли так допечь "Парижские новости", чтобы они стали шелковыми? Денег у этих молодчиков, безусловно, нет. Нельзя ли путем дипломатического давления навязать им несколько дорогостоящих процессов? Они, например, поносят фюрера.
- Кто этого не делает? - ответил Визенер. - Если начать действовать в этом направлении, придется во всем мире увеличить число судов раз в сто. Все это мечты и пожелания, - сказал он добродушно, но Шпицци, словно капризный ребенок, повел носом и сказал - видно было, что этот довод вырвался у него из глубины души:
- Черт возьми, зачем же тогда нам дана власть?
Визенер лишь улыбнулся. Он даже на духу перед своей Historia arcana не мог бы с уверенностью сказать, чего, он, собственно, желал: хотелось ему или не хотелось натравить Шпицци на Гейльбруна и Траутвейна. Сам того не желая, он набросал - в общих чертах - план похода.
- Денег у этих молодчиков нет, - сказал он задумчиво, - тут вы, конечно, правы, это видно невооруженным глазом. Быть может, - он несколько оживился, - следует взяться за издательство. Действовать не силой уговором. Мне сдается, что было бы умнее выслать против них не танки, а чек. Будь это "Парижский листок", я сказал бы, что это безнадежно, "Новости", может быть, и клюнут, у меня такое чувство. На улице Лилль, по всей вероятности, имеются сведения о финансовой базе "Новостей". Там, надо думать, заведено соответствующее досье. Собственно, вы должны быть в курсе дела, Шпицци, - улыбнулся он.
Шпицци опять высокомерно повел носом.
- К сожалению, осведомительная работа также входит в мое ведение, сказал он. - Но я от природы не любопытен. Для меня это - самая скучная сторона моей профессии. Неприятно копаться в грязи. - И он меланхолически посмотрел на свои тщательно наманикюренные ногти. По-видимому, он все же копался: это не замедлило обнаружиться.
- Досье, конечно, заведено, - сказал он, вздыхая. - Я его перелистал.
В дверь постучали, и еще до возгласа "войдите" в комнате появилась Мария Гегнер; она уже десять лет служила секретаршей у Визенера и была посвящена во все его дела. Не обращая внимания на присутствие Герке, она занялась приготовлениями к работе: достала бумагу, сняла крышку с пишущей машинки и стала без стеснения прислушиваться к разговору.
Впрочем, Герке оставался недолго. Он добился того, чего хотел, и собрался уходить.
- Так-то, Шпицци, - резюмировал Визенер. - Значит, договорились. Я ничего-не передам в Берлин, если оттуда не будет прямого запроса. А если вы поразмыслите над тем, как немножко отравить жизнь эмигрантским литераторам, берлинцы, конечно, не будут на вас в претензии. Разумеется, отраву надо давать осторожно, тщательно взвешивать дозы, но не мне вас учить, вы в этом деле разбираетесь лучше моего. Нет, носки не слишком светлые, - сказал он авторитетно, провожая Герке к дверям. - Только они и дают надлежащий тон костюму.
- Какого вы мнения о Шпицци, Мария? - спросил Визенер по уходе Герке.
- Он человек без середки, - ответила Мария, несколько рассеянно, с блокнотом в руке, по-видимому готовясь приступить к работе.
- Правильно, - сказал Визенер, - он неустойчив, но себе на уме. А его внешность? В сущности, я только сегодня разглядел, до чего он эффектен. Мария не отвечала. - Вы сегодня не в духе? - спросил Визенер несколько вызывающе, но не без участия.
- Нет, ничего, - отвечала Мария уклончиво. Ему вдруг захотелось заглянуть ей в лицо. Но глаза Марии были опущены на блокнот, который она держала в руке. Она сказала настойчиво: - Сегодня вы собирались написать наконец статью о стачке.
- Разве? - неохотно откликнулся Визенер.
Мария бегло взглянула на него. Между ее резко очерченными бровями легла маленькая глубокая складка, во взгляде были недовольство, осуждение. Он, вздыхая, начал диктовать.
