— Едем, — приказал Слащев сопровождавшим. — Не попали в штаб, посетим бардак — это одно и то же. — Он вдруг отпустил автомобиль и зашагал по улице, в белой высокой папахе не по сезону, в распахнутой серо-голубой генеральской шинели, хрупкий, как юноша. Адъютант и капитан Белопольский поспешили за ним. В нескольких метрах сзади, не отставая, держались два казака-конвойца.
Кафешантан на Дворянской улице даже в дневное время переполнен. За столиками — пестрая публика, много офицеров, какие-то темные типы, дельцы, спекулянты, женщины легкого поведения, журналисты самых разных направлений. В зале темно от табачного дыма. Воздух застоявшийся, плотный. Пахнет кухней. Снуют официанты в голубых косоворотках и белых фартуках. Рядом с огромной сценой-раковиной без перерыва старается оркестрик. Поет певица: «Кто ж провожает ее на кладбище? Нет у нее ни друзей, ни родных, несколько только оборванных нищих, да еще пара, пара гнедых...»
Большое шантанное представление начиналось в восемь вечера и шло всю ночь. Днем, как свидетельствовала афиша, перед господами завсегдатаями выступают певцы императорских театров, виртуозы-балалаечники братья Комаровские и исполнительница популярных цыганских песен госпожа Одеотти.
Излюбленное место симферопольских контрразведчиков. Тут, в мутной воде, отлично удится рыбка. В задних комнатах играли в карты по-крупному и, конечно, не на деникинские «колокольчики». Имелись кабинеты с отдельным входом. Официанты шепотом предлагали девочек. Сквозь гомон зала прорывались громкие голоса: «Даю фунты! Беру лиры!», «Продаю хлеб!», «Имею вагоны!», «Нужен одеколон!». Смеются, плачут, ругаются. Какой-то бронзоволицый красавец — не то грек, не то цыган — поил полковника. Его сосед, изрядно пьяный офицер, приставал к красавцу, чтоб продал золотой перстень, допытывался, за сколько тот купил его.
Рядом компания «философов», тихие разговоры, сложное меню: consomme Souverian, ростбиф, стерлядь, артишоки в малаге, маре шаль из рябчиков. И все солидная публика — обер-офицеры, интендантские «тузы» в штатском. На обслуге два официанта, в надежде на хорошие чаевые. Только и слышатся приказы: «Почему нет «Шато-Икем», человек?», «Неси-ка водочки, голубчик. Пулей!», «Господа, господа, к рыбке прошу рейнского белого!».
Через столик — шумная и пьяная группа дроздовцев с малиновыми бархатными погонами. «Дрозды» гомонят разом, перебивая друг друга, беспорядочно чокаются, размашисто пьют, разливая водку на мокрую скатерть.
С большим трудом силится подняться неопрятный подпоручик с зеленым, узким, носатым лицом и мутными глазами. Его хватают за ремень и локти соседи, усаживают силой снова и снова, наливают до краев фужер.
Невыспавшийся метрдотель сразу узнал генерала Слащева, кинулся навстречу, предложил лучший кабинет. Но Слащев заупрямился: будет сидеть только в зале, в углу, подальше от оркестра. С трудом уговорили его подождать, пока метрдотель и капитан Белопольский найдут подходящий столик. Свободных мест не оказалось. Метрдотель распорядился принести стол и стулья. Андрей попросил господ офицеров, сидящих слева и справа, потесниться. Эта просьба вызвала пьяную бурю. Особо неистовствовал полковник, сосед бронзоволицего красавца, — он грудью лез на Белопольского, кричал, что капитаны не указ ему, командиру Марковского солдатского полка, норовил оттолкнуть Белопольского. Андрей сдерживался с трудом, рука сама лезла к кобуре.
Неожиданно сзади подошел Слащев.
— Молчать! — диким от гнева, срывающимся голосом крикнул он. — Я — Слащев! Я повешу вас, полковник! Почему здесь?! Почему не на фронте?! Почему?! Молчать! Всем молчать! Всех повешу!
Вокруг мгновенно образовалась пустота. Исчезли и поручик, и бронзоволицый красавец. Три столика рядом опустели. Полковник, трезвея, стоял навытяжку, как нашкодивший гимназист перед директором. Шум в зале поутих. Многие из сидящих с любопытством смотрели на этот спектакль, ожидали, чем он окончится. И даже оркестр перестал играть. В дальних концах зала вставали на стулья. Раздавались возгласы: «Слащев!», «Генерал Слащев!», «Тот самый!». Какая-то женщина истерически засмеялась и оборвала смех, точно ей зажали рот.
Адъютант поставил стулья, и Слащев сел, не спуская сумасшедшего взгляда с полковника, продолжая допрашивать его: кто он, почему в служебное время оказался в ресторане? Полковник, казалось, вот-вот заплачет. Хмель слетел с него. Он отвечал, что виноват, зашел пообедать и чуть засиделся, а раньше за ним никаких провинностей не наблюдалось, двадцать лет беспорочной службы, фронтовик — любой может подтвердить это.
— Хорошо. Идите, полковник, — Слащев устало провел ладонью по лбу и щеке. — И доложите своему начальству, что Слащев приказал подвергнуть вас домашнему аресту на десять суток с приставлением часового. — Он понизил голос и добавил: — И пусть срочно пришлют сюда наряд для проверки документов. Все!
Оркестр заиграл штраусовский вальс. В зале снова стал нарастать гомон.