Опять положил винтовку на подоконник. Винтовка весила тонну, руки больше не дрожали, наплыл серый туман. Он выстрелил в шевелящиеся неясные тени. Выстрел булькнул очень тихо. Он не видел, попал он или нет, и выстрелил еще раз. Тут же упорный свинцовый дождь глухо заколотил по стенам. Горячая капля ударила его в плечо, обожгла и отбросила. Он услышал слабые крики и понял: к нему бегут. У него оставался еще один патрон. Он ничего не видел, что-то произошло с глазами. Он просунул каменную винтовку вперед и потянул за спуск. А когда они добежали до него, то он был уже мертв…
Корреспондент сказал:
– Дети – это всегда трогательно. Наши добрые граждане прослезятся, увидев детей, и начнут обрывать телефоны своим конгрессменам, требуя срочной помощи.
Шарья попытался спрятаться, но жесткие пальцы ухватили его за ухо, больно смяли и вытащили из толпы.
– Маленький разбойник, все-таки как он вас ненавидит, капрал…
Корреспондент был высокий, на паутинных ножках, между которыми перекатывался выпуклый живот. Будто кузнечик. Фотоаппараты его блистали на солнце.
Капрал швырнул старикам праздничные пекешты:
– Одевайтесь!
Старый Ория, помедлив, натянул синий балахон. Глядя на него, надели и остальные.
Испуганная женщина подала железный лист со свежими, еще дымящимися бакарами. Противоестественный запах хлеба ударил в ноздри. Капрал переложил лепешки на расписное глиняное блюдо и накрыл веткой мирта.
– Ты преподнесешь мне это, – отчеканивая каждую букву, сказал он. – И не забудь, что ты должен все время улыбаться, падаль…
Старый Ория даже не согнул рук, чтобы взять.
Тогда капрал, не удивляясь, позвал:
– Сафар!
Один из солдат картинно вытянулся и щелкнул тяжелыми каблуками.
– Есть!
Они бросили Орию на землю и положили под правую ногу чурбан, и Сафар прыгнул на эту ногу. Ужасный мокрый треск раздался на площади. Заскулили старухи в задних рядах. Солдаты перетащили чурбан под левую ногу. Старый Ория замычал, прокусив губу, и из сморщенных подглазьев его потекли слезы. Затем они сломали ему обе руки. Они работали споро и быстро. Это была все старая гвардия, прошедшая многолетнюю муштру в столице – легионы смерти. Сафар наступил на волосы и, блеснув узким ножом, вырезал «сигфу». Осклабился перед камерой, держа этот кусочек в щепоти.
– Уникальные кадры, – волнуясь, сказал корреспондент. – Перережь ему горло, я дам тебе пять долларов.
Старый Ория дышал, как загнанная лошадь. Сафар наклонился и чиркнул ножом по кадыку – засвистела, запузырилась кровь, выходящая из гортани.
Старухи завыли в голос.
– Молчать! – приказал капрал, и плач был мгновенно задавлен. Он сунул блюдо старому Ларпе: – Улыбайся, шакал и сын шакала!
– Простите меня, люди, – сказал старый Ларпа. Взял блюдо.
Руки его мелко дрожали.
– Я заставлю тебя жрать собственное дерьмо, – зловеще оскалясь, процедил капрал. – Ты подаешь их задом, ты оскорбляешь меня?!.
Корреспондент махнул рукой:
– Наплевать… Никто не знает, где тут зад, а где перед. Наши добрые граждане посмотрят на счастливые радостные лица и увидят, как простой народ приветствует борцов против коммунистической тирании… Улыбайся, сволочь, – велел он старому Ларпе.
Ларпа улыбнулся, и улыбка его была похожа на гримасу боли.
На Шарью никто не смотрел. Он отступил на шаг, потом еще на шаг и вдруг, быстро повернувшись, побежал через площадь к ближайшим домам. Босые ноги стрекотали в пыли. За спиной его крикнули: – Назад! Стой, червяк!.. – Грохнул выстрел, сбоку распух небольшой пыльный фонтанчик, спасительные дома были уже близко – острый раскаленный гвоздь воткнулся ему в спину пониже лопатки. Шарья упал, перекатился через голову, стукнулся пятками о землю, пополз – почему-то обратно – и застыл на половине движения, скрутившись, как прошлогодний лист.
– Никогда не видел, чтобы по детям, – сказал взволнованный корреспондент. Его мутило. Он помял себе лицо. – Странное ощущение вседозволенности…
Капрал равнодушно пожал плечами.
В это время выстрелили со стороны почты.
Солдаты, как один, попадали ниц и облили распахнутые окна плотным автоматным огнем. Начали перебегать – умело, на четвереньках. Трескотня была оглушительная, и поэтому второго выстрела никто не услыхал, только корреспондент недоуменно взялся за свой выпирающий живот, отнял руки – они были испачканы красным – не веря, поднес к самым глазам, смотрел, стремительно бледнея, и вдруг издал долгий, жалобный, тревожный, пронзительный заячий писк…
Навстречу им попались носилки – раненый держался за бок, кряхтел и постанывал. Дальше, у самых домов, лежал мертвый мальчик. Сестра Хелла споткнулась, ударившись о его стеклянный взгляд. Мичано толкнул в спину: – Иди! – Учительница впереди нее ступала, как слепая, а продавщица из магазина, придерживая порванное платье, плакала навзрыд, она до смерти боялась нохо.
