Да, нелегко нести эту огромную ответственность за жизнь людей, за великое дело, дело всей страны.
Он провел рукой по глазам и оглянулся.
У дверей стоял Дима в длинной ночной сорочке Лаврова и с беспокойством смотрел на него.
– Димочка, ты? – улыбнулся ему Лавров. – Что же ты не спишь?
– Ты чем-то расстроен, дядя Сергей? – тихо спросил
Дима.
– Нет, нет, голубчик, – поспешно ответил Лавров, опускаясь в кресло. – Заботы… Поди ко мне. Садись на колени. Помнишь, как бывало дома? Усядешься, а я что-нибудь рассказываю.
– Хорошо тогда было, дядя Сергей… Только я сяду рядом. Кресло широкое, – говорил Дима, втискиваясь в глубокое кресло Лаврова и поджимая под себя босые ноги.
– А какие у тебя заботы? Тоже о других думаешь?.
«Совсем как Ира, – с согревшимся сердцем подумал
Лавров. – Эти задумчивые глаза… И манера ноги поджимать… Как он переменился, милый мой мальчик!. »
Он крепко прижал к себе Диму и сказал:
– Почему «тоже»? Ты про кого?
– Иван Павлович все время заботился о нас… О
Дмитрий Александровиче, и обо мне, и о Плутоне. Если бы не он, плохо бы нам пришлось! А Дмитрий Александрович все думал о вас, о шахтах. Очень беспокоился, что Коновалов как-нибудь навредит. А ты о чем думаешь?
– Я? – машинально переспросил Лавров, всматриваясь в похудевшее лицо мальчика. – Что же я?. И я думаю… Так и должно быть, Димочка. Иван Павлович, милый человек, думал о вас, Дмитрий Александрович думал и беспокоился о нас. Все должны думать и беспокоиться о других. Тогда всем будет хорошо. Вот Красницкий… Помнишь, Красницкого?
– Помню, – серьезно кивнул головой Дима. – Он разбился тогда на шахте. Ира часто вспоминала его.
– Помни и ты о нем, не забывай его. И он тогда думал о других. И, может быть, всех, кто был тогда в шахте, спас. А
нынче Арсеньев бросился мне на помощь. Могло и так случиться, что мы вместе погибли бы…
– Дядя Сережа! – с испугом закричал Дима.
– Но это его не остановило… Да, Димочка, нужно думать о других. И нельзя бояться ответственности за них.
Надо о них заботиться. Другие, может быть, заботятся в это время о тебе.
Лавров уже не видел внимательных глаз Димы. Он смотрел куда-то вдаль, в огромный родной мир, пославший сюда Красницких и Арсеньевых, Садухиных и Сеславиных, Комаровых и моряков Карцевых и многих других. И
все, что говорил сейчас Лавров, он говорил не столько
Диме, сколько себе, и на душе у него становилось яснее, светлее. Все тяжелое и горестное таяло в этом свете, как утренний туман перед восходящим солнцем. Этим солнцем была великая родина, полная неисчерпаемых сил, могущественная и непобедимая любовью своих детей.
Тихая радиомузыка, незаметно наполнившая комнату, замолкла. Из радиоаппарата послышалось неразборчивое бормотанье. Но Дима вдруг побледнел, сорвался с кресла и, подбежав к аппарату, усилил звук. Голос диктора загремел:
«…Крушение произошло на острове Октябрьской Революции, на двадцать шестом, самом южном его квадрате, недалеко от пролива Шокальского. Лишенные радиосвязи и не получая помощи, люди решили самостоятельно пробираться к поселку Мыс Оловянный в проливе Шокальского. Свирепствовавшая пурга не остановила их. Они уже успели пройти на электролыжах с гружеными электросанями около трети расстояния до поселка, когда были замечены спасательным геликоптером (пилот Красавин), бесстрашно вылетевшим в пургу для обследования своего квадрата. Пилот Александров легко ранен, конструктор
Денисов здоров».
– Валя! – отчаянно закричал Дима и с сияющими глазами бросился Лаврову на грудь.
* * *
Словно черная лилия на длинном стебле, стоял на столе диктофон. Казалось, что раскрытый цветок рупора и широкий глаз окуляра внимательно и настороженно глядели на Курилина, сидевшего в кресле, у стола. В ящике с тихим непрерывным шуршанием разворачивалась визетонлента.
В другом кресле сидел майор Комаров. Два человека из комендатуры поселка со световыми пистолетами в руках стояли за спиной майора, не сводя глаз с Курилина.
Из-за стены глухо доносился могучий храп Ивана
Павловича.
Спокойный голос майора звучал в комнате:
– …Предупреждаю вас, что все ваши ответы и все поведение ваше во время допроса будут точно зафиксированы этим аппаратом на визетонленте, которая впоследствии может быть, в случае надобности, воспроизведена в ходе судебного следствия и на суде. Заявлений по этому поводу у вас нет никаких?
Курилин, тяжело дыша, с опущенными глазами, помолчал, потом хрипло произнес:
– Я протестую против этого незаконного задержания…
Майор тем же спокойным, ровным тоном ответил:
– Ответственность перед законом за это задержание мне известна. Итак, прошу назвать вашу фамилию, имя, отчество.
Короткое молчание, потом Курилин кашлянул и поднял воспаленные глаза:
– Вам известно…
– Все-таки?
– Курилин… Степан Матвеевич.
– А раньше?
Курилин злобно сверкнул глазами, помолчал, потом крикнул:
– Да что вы комедию ломаете! Не знаете?
– Все-таки?
– Коновалов… Коновалов Георгий Николаевич, если это вам доставляет удовольствие!
– Это все? – спокойно и настойчиво продолжал майор. –
Других фамилий не было?
