- Мы просто разговариваем. Он учит меня разным вещам. Например, стихам Еврипида…
- Ну а этому он тебя научил, братец? - спросила Хрисея, и вдруг ее голос потерял всю свою пронзительность. Он стал ниже на целую октаву, стал глубоким, трепещущим,
очаровательным и в то же время столь грустным, что от его звука у Аристона перехватило дыхание:
Да, изо всех, кто дышит и кто мыслит, Нас, женщин, нет несчастней. За мужей Мы платим - и недешево. А купишь, Так он тебе хозяин, а не раб. И первого второе горе больше. А главное, берешь ведь наобум:
Порочен он иль честен, как узнаешь?
А между тем уйди - тебе ж позор,
И удалить супруга ты не смеешь.
И вот жене, вступая в новый мир,
Где чужды ей и нравы и законы,
Приходится гадать, с каким она
Созданьем ложе делит. И завиден
Удел жены, коли супруг ярмо
Свое несет покорно. Смерть иначе!
Ведь муж, когда очаг ему постыл,
На стороне любовью сердце тешит,
У них друзья и сверстники, а нам
В глаза глядеть приходится постылым.
Но говорят, что за мужьями мы,
Как за стеной, а им, мол, копья нужны.
Какая ложь! Три раза под щитом
Охотней бы стояла я, чем раз
Один родить…*
- Медея, - прошептал Аристон. - А ты знаешь, Сократ, ведь это чистая правда!
- М-да, - промычал Сократ, но тут они вновь услышали голос Даная. Он чуть ли не плакал.
* Пер. И.Ф. Анненского.
- Хрисея, я не могу! Ну как ты не хочешь понять? Это нарушение всех обычаев и законов!
- К Аиду все твои обычаи и законы! - заявила сестра. Аристон открыл дверь и вошел в столовую так тихо, что его никто не заметил.
- Пусть этот грех падет на мою голову, Данай, - произнес он, и его спокойный глубокий голос придал особую мелодичность его словам. - Ибо ради такой женщины, как твоя сестра, я готов подвергнуться гневу всех богов и смертных - и даже гвоему.
Они оба обернулись и уставились на него. Аристон понял, что Парфенопа была права. Девушка в самом деле была чрезвычайно некрасива. Она была так худа, что на нее нельзя было смотреть без сострадания. У нее не было ни бедер, ни сколь-нибудь заметной груди. Губы ее большого рта казались чересчур полными для такого худого лица. Ее глаза, как ни странно, были раскосыми, как у скифов; и они, золотистые, почти желто-карие, с россыпью зеленоватых искорок, мерцали, как огонь, в египетской смуглости ее лица. А вот волосы ее были прекрасны. Этого у нее не отнять. Они были черны, как воды Стикса, и в то же время от них исходило ощущение какой-то нежности и теплоты. Ее обнаженные руки, да и ноги, насколько он мог разглядеть через платье из овечьей шерсти, представляли из себя кости, обтянутые кожей, практически без какой-либо плоти под ней. А теперь, когда она повернулась к своему брату, Аристон обнаружил, что груди у нее все-таки есть. Крохотные, размером не более грецкого ореха. Сердце у него упало. Даже после точного описания Парфенопы он не мог себе представить, что это бедное маленькое создание настолько непривлекательно.
Затем она заговорила, и сердце Аристона не просто вернулось в прежнее положение, но чуть не выскочило из груди от восторга. Ибо ее голос, произносивший его имя, прозвучал как самая сладостная музыка, которую он когда-либо слышал; эта музыка рождалась как бы из ничего, из воздуха.
- Это и есть твой Аристон? - спросила она.
- Да, - ответил Данай. - Перед которым я теперь должен извиниться за это ужасающее нарушение всех при-
личий. Мне остается только надеяться, что он не слышал, как ты тут вопила, как рыночная торговка. А теперь убирайся отсюда, Хрисея. Ты меня уже достаточно опозорила!
- Ну нет, - прошептала она, - я обещала тебе высказать все, что я о нем думаю, и я это сделаю! И оттого, что я теперь понимаю, почему ты его любишь, оттого, что он так прекрасен, как ты его описывал - нет, еще прекраснее, чем у тебя хватило бы слов его описать, - все это не становится менее отвратительным.
- Что не становится менее отвратительным, моя госпожа? - осведомился Аристон.
Хрисея пошла ему навстречу мягкими неслышными шагами. “Как тигрица, - подумал Аристон. - Как тощая, костлявая тигрица, умирающая с голоду”. Он даже не подозревал, насколько удачным было это сравнение. Она подошла к нему так близко, что ему достаточно было бы немного нагнуться, чтобы поцеловать ее в губы. Эта мысль пришла ему в голову и оказалась невероятно соблазнительной. Она стояла и смотрела ему прямо в глаза снизу вверх. Он чувствовал ее запах. Запах мыла, духов, запах возбуждения и страха.
- Что же тебе кажется таким отвратительным, моя маленькая Хрисея? - вновь спросил Аристон.
- Гомосексуализм, - ответила она. - И гомосексуалисты вроде тебя!
- Хрисея! - Данай вскочил со своего места, но Аристон остановил его движением руки.
- Мне очень жаль, - сказал он. - Я бы предпочел, чтобы я тебе нравился. По крайней мере, чтобы ты могла помочь мне избавиться от этого тяжелого порока.
Она с удивлением посмотрела на него.
- Значит, ты этого не отрицаешь? - прошептала она.
- Ну а если бы я это отрицал, ты бы мне поверила? - спросил Аристон.
- Хрис, это возмутительно! - воскликнул Данай.
