Он распаковал одеяло и вытащил кое-что из припасов. Еда в Налях была непривычной и неаппетитной. В ней не было ни запаха, ни вкуса, хотя проводники настойчиво внушали ему, что она очень питательная. Все было упаковано в тонкую прозрачную пленку, где, как его заверяли, пища может сохраняться бесконечно долго. И все же он отдал бы что угодно за кусок твердого сыра или сушеного мяса, а еще лучше — за тарелку рагу из баранины, которое так хорошо готовила Герта.
Как всегда, воспоминание о ней отозвалось болью в сердце. Боль не была уже такой острой, как в самом начале. Сейчас она стала ноющей, словно клинок из груди вынули, а рана никак не хотела заживать. Она стала уже частью его существа, как неотступное напоминание о любви и той жизни, что осталась позади. Он цеплялся за нее, как за драгоценную память. Раз уж Герты нет рядом, он будет хранить верность страданию, пришедшему на смену любви и страсти.
Он откусил несколько кусочков и сунул еду обратно в мешок. Гвилим уж и припомнить не мог, когда в последний раз действительно хотел есть. Он просто чувствовал пустоту в желудке и забрасывал в него что-нибудь, но ни разу после ухода из дома не ел с удовольствием. И при этом он все время чувствовал себя измученным. Он просыпался уже усталым и с каждым часом утомлялся все больше. Но спал все равно плохо — по ночам ныло сердце. Ему часто снилась Герта — он вдруг случайно обнаружил, что может сознательно вызывать сны о ней. Чаще всего они разговаривали или прогуливались по лугу над их поселком. Иногда занимались любовью среди цветов и травы. Когда он просыпался утром, все было по-прежнему — одиночество, и боль, и такая усталость, что снова хотелось закрыть глаза. Все равно каждый день с наступлением ночи он снова мечтал увидеть ее во сне.
Гвилим лег и уставился в темноту. Даже здесь, в предгорьях, смог Наля закрывал звезды. Была видна только рука Арика над западным горизонтом, и все. Ну и ладно, нужно поспать. Идти еще долго, а времени оставалось все меньше. Он закрыл глаза, гадая, увидит ли во сне Герту.
Но когда он наконец забылся, ему приснился совсем другой сон. Он стоял на оживленной улице, среди тысяч спешащих мимо незнакомых людей. Посохом раздвигая толпу, он медленно шел вперед. Улица была широкой, а тротуары покрыты голубыми и золотистыми плитами. Сколько видел глаз, вдоль улицы вытянулись ряды огромных, покрытых яркой молодой зеленью деревьев, а вдалеке блестели на солнце небоскребы в центре Уэрел-лы.
Сначала его никто не замечал. Никто не смотрел ему в лицо, никто не обращался к нему, хотя воздух вокруг гудел от разговоров, как от мух в летнюю жару. Но потом вдруг все остановились и уставились на него. А Гвилим, словно ждал этого момента, высоко вскинул посох и с размаху воткнул его в землю.
Почему-то он легко вошел в тротуар, а камень внезапно изменил свой цвет с коричневого на алый. Больше ничего не произошло, только посох, слегка наклонившись, все еще немного дрожал от толчка. Но что совершенно невероятно, Гвилим развернулся и пошел прочь, оставив на улице Наля посох, принадлежавший его отцу и деду и всем Хранителям, бывшим до него.
Он проснулся, весь дрожа, еще и оттого, что под влажную от пота одежду немилосердно задувал ветер. Он завернулся в плащ, но теплее не стало. Тогда он сел и, достав из сумки сухую рубашку, быстро переоделся. Гвилим подумал даже развести костер, но ему было лень. Вместо этого он снова лег и свернулся клубком, рассеянно глядя на мерцающий рядом с ним на земле камень.
С той самой ночи в родном поселке видения больше не посещали его. По крайней мере, он мог успокоиться, что этот странный тревожный сон не был пророческим. К нему, как перед каждым видением, не пришли родители, не протянули ему посох. «Это просто сон, и все»,— уговаривал он себя.
Потому что во всем остальном сон был похож на прозрение. Образы были столь же ярки, он так же чувствовал себя опустошенным духовно и физически. К тому же в глубине души Гвилиму казалось, что сон этот сбудется.
Но это невозможно. Не может быть, чтобы посох вошел в тротуар, как в масло. Не может быть, чтобы от этого камень изменил свой цвет, как будто гилдрин взял его в руки. Не может быть, чтобы Гвилим ушел, оставив на улице, словно кучу мусора, самую дорогую реликвию его предков. Понять этого он не мог, а тем более представить, что это сбудется.
Он тряхнул головой, обескураженный неоднозначностью сна и собственной неспособностью растолковать его. «Я же Хранитель Камня, — с досадой подумал он. — Должен же я уметь растолковать собственные видения».
И тут внутри себя он услышал голос отца.
