Солнце в разгар лета жарило со страшной силой: оно обожгло кончики листочков на деревьях и настолько иссушило грязь на Маккуори-стрит, что та растрескалась. Но в глубине долины за высокими каменными стенами тюрьмы царили мрак и сырость. Каменные полы частенько бывали покрыты склизким налетом. Когда водосток переполнялся, во всех помещениях оказывалось по щиколотку вонючей воды. Какое это было облегчение – каждый день уходить из «Каскадов» и прогуливаться до яслей мимо живописных коттеджей за аккуратными штакетниками, любуясь холмами вдалеке, на которых паслись овцы.
Появлялись все новые лица: за недели и месяцы сменилось множество женщин, приходивших в ясли, но их число всегда оставалось примерно одинаковым. В строй вставали новые молодые матери; те, у кого дети были уже шестимесячными, отправлялись отбывать наказание во двор к закоренелым преступницам. Когда Руби исполнилось полгода, ее насильственно отлучили от груди, а Олив освободили от обязанностей кормилицы. Хейзел позволили остаться в яслях только из-за ее умений принимать роды и лечить больных грудничков. Зная, что надзиратель ни на секунду не спускает с нее глаз, она обязательно обходила всех подопечных, брала на руки и перепеленывала и остальных детей тоже, но сердце ее продолжало рваться к Руби, как будто привязанное к малышке незримой нитью.
– И с чегой-то ты у нас вся такая особенная? – озадачилась как-то ночью в «Каскадах» шумная, грубоватая женщина в соседнем гамаке. – Мы тута жилы рвем, а ты, значится, там песенки лялькам распеваешь.
Хейзел промолчала. Ей никогда не было дела до мнения окружающих – одно из немногочисленных преимуществ того, что тебя всю жизнь недооценивают. С тех пор как она начала хоть что-то соображать, ее занимало только собственное выживание. Вот и все. А сейчас надо было еще и сделать все возможное, чтобы спасти Руби. А остальное просто-напросто не имело значения.
Когда однажды утром Хейзел пришла в ясли, оказалось, что Руби там нет. Стражник сообщил, что ее забрали в приют – Королевскую школу для сирот в Ньютауне, это в четырех милях отсюда.
– Но меня не предупредили, – пролепетала Хейзел. – Какая школа? Ей же всего девять месяцев!
Охранник пожал плечами.
– Ясли забиты под завязку, а на днях еще один корабль прибывает. Сможешь повидаться с дочкой в конце недели.
Каждая минута, которую Хейзел проводила в яслях, служила ей напоминанием о том, что Руби сейчас где-то совсем одна. В сердце девушки, словно паразит, поселилась тревога, и грызла ее на протяжении всего дня, и будила по ночам, заставляя просыпаться, беспомощно хватая ртом воздух.
Хейзел едва могла без слез держать на руках чужих детей. Неделя еще не закончилась, когда она попросила перевести ее на другие работы.
В то воскресенье Хейзел стояла среди двух дюжин заключенных у ворот «Каскадов», чтобы медленно двинуться в сторону приюта. Некоторые женщины захватили маленькие подарки, кукол и безделушки, которые выменяли или смастерили из лоскутков, оставшихся от пошива одежды, Хейзел же пришла с пустыми руками. Она и не знала, что можно было что-то взять с собой.
Рассеянный свет позднего утра омывал гору Веллингтон. Воздух был прохладен и мягок. Медленно бредущие в Ньютаун женщины проходили мимо яблочных садов, россыпей желтых бархатцев, пшеничных полей. Хотя день стоял прекрасный, Хейзел почти ничего вокруг не замечала. От переживаний живот крутило, а все мысли были только о Руби.
Они с трудом взобрались по склону. Большая приходская церковь, к которой с обеих сторон примыкали два здания пониже, так и манила зайти, уж очень миленькими выглядели ее башенки и арки из песчаника. Но внутри нее было темно и сурово.
Детей по одному приводили к ожидавшим их матерям.
– Ма-ма, – невнятно, словно давясь словом, произнесла Руби. Крылья ее носика были покрыты корками, на руках виднелись темные кровоподтеки, а на коленках – царапины, которые уже начали заживать.
– Руби, Руби, Руби, – снова и снова шептала Хейзел.
Обратный путь превратился в муку.
Следующим утром Хейзел смотрела, как в деревянные ворота «Каскадов» потоком вливается новая группа заключенных, чумазых и таращившихся на все широко раскрытыми глазами. Ничего, кроме неприязни, она к ним не чувствовала: теперь будет еще больше женщин, которые станут драться за еду, гамаки и пространство вокруг. Больше детей в яслях, которые и без того уже переполнены. Больше страданий вокруг.
