Хейзел развлекала Руби потешками, которые помнила с детства: историями про мальчишку, который скатился с холма кувырком и расшиб себе лоб, о полыхавшем Лондонском мосте и о человеке, который пошел спать, стукнулся головой и не смог встать утром. Годовалая Руби восторженно лепетала; ей очень нравились рифмованные строчки. Но сама Хейзел теперь воспринимала все иначе: прежде она и не замечала, сколько тут описано страданий и несчастий. Ребенок с кровоточащей раной, горящий мост, человек, умирающий по собственной неосторожности.
Теперь эти прибаутки казались ей зловещими. Словно были дурными предзнаменованиями.
С каждой неделей Руби становилась все более бледной и замкнутой. Она больше не кидалась навстречу Хейзел, едва та появлялась, не плакала жалобно, когда гостья уходила. Вела себя едва ли не с безразличием, равнодушно поглядывая на Хейзел из-под ресниц. Прошло всего несколько месяцев, а девочка уже относилась к ней как к чужому человеку. Позволяла играть с собой в ладушки, но, казалось, терпела общение с трудом, словно кошка, которая вырывается, не желая, чтобы ее тискали.
В одно воскресенье плечи Руби оказались покрыты синяками; на следующей неделе сзади на ногах девочки были заметны узкие красные полосы.
– Тебя кто-то бил? – спросила Хейзел, заглядывая дочери в глаза.
Руби отстранилась, растерявшись перед напористостью матери, к тому же она была еще слишком маленькой, чтобы понять, о чем ее спрашивают. Когда Хейзел пожаловалась надзирателю, тот качнул подбородком и заявил:
– На детях, которые того не заслуживают, никаких отметин не появляется.
Сердце девушки превратилось в незаживающую рану.
Что она знала из того, что творилось с Руби в ее отсутствие?
Да ровным счетом ничего.
Однажды вечером, возвращаясь из дома губернатора, Хейзел наткнулась на Олив, которая поджидала ее сразу за главными воротами «Каскадов». Они уже давненько не виделись. Олив приговорили к трем неделям во дворе для рецидивисток за сквернословие и неподчинение приказам – вполне в ее репертуаре.
Указав подбородком на группу женщин на противоположном конце двора, Олив предупредила подругу:
– Держи ушки на макушке. Кое-кто страшно тебе завидует, считает, будто ты на особом положении: сначала докторская каюта на корабле, потом – ясли, теперь – губернаторский дом.
Хейзел кивнула. Она знала, что Олив права. Остальным заключенным приходилось куда тяжелее. Хозяева напивались, били их, заставляли работать до седьмого пота. А сколькие ссыльные носили сейчас под сердцем нежеланных детей? Она видела: женщины были готовы на все, только бы пару дней не выходить на работу, например лизали медные трубы, чтобы окрасить язык в синий цвет, вызвать у себя расстройство желудка и получить освобождение по болезни.
– И что же мне делать? – насторожилась Хейзел.
– Да ничего. Просто будь поосторожнее, – сказала Олив.
Становится все более очевидным, что коренные жители этой колонии являются (что, впрочем, отнюдь не новость) весьма подлой расой; что доброе и гуманное отношение, которым они всегда пользовались со стороны свободных поселенцев, не имеет свойства сделать их хоть сколько-нибудь более цивилизованными.
Матинне казалось, что эта зима никогда не кончится. Внутренний двор до сих пор был покрыт тонкой коркой замерзшей грязи, которая трескалась под ногами. Комната девочки не отапливалась; холод пробирал ее до самых костей. Она, крадучись, передвигалась по огромному дому в поисках места, где можно было бы согреться. Когда миссис Крейн прогнала Матинну из общих комнат, та отыскала убежище на кухне.
