Оно надвигалось, как огромный айсберг, как взбитая огромными волнами густая пена, как плотный, свернувшийся в кокон туман, медленно и неотвратимо. Я не мог отвести глаз от этой белоснежной шкуры, такой странно чистой в этом грязном подземелье, от больших круглых глаз, которые источали странную энергию, лишая меня даже малейшего желания сопротивляться. Оно изгибалось, подбираясь к краю. Перегнулось и почти дотянулось до меня, так что увидел совсем близко субстанцию, которая бурлила, или скорее боролась в этой дыре, окаймлённой красным.
Пуфф! Края дыры разошлись, оттуда весело выплеснулся рой золотых звёздочек, словно мириады солнечных зайчиков заплясали в воздухе. Я вздрогнул, вспомнив золотистых мотыльков с корабля-сферы, которые жрали мою плоть с жадностью кровожадных пираний.
Но я ощутил невероятный прилив энергии, словно мне дали отведать живой воды. Боль стала отступать, слабеть, растворяться в море хлынувшей в мозги эйфории. Захотелось вскочить и заорать от радости, огласить это подземелье диким криком.
Совершенно забыв о сломанной лодыжке, я подскочил на месте и крикнул: Эй! И замер, поражённый. Сердце застучало часто-часто, словно заполнило всю грудную клетку, пытаясь прорваться наружу. Ударило в виски, в затылок. Прислушался к своему телу, напряг мышцы рук, присел. Чувствовал себя посвежевшим, сильным, но главное и самое важное — абсолютно здоровым. Попрыгал на месте — ноги слушались меня, пружинили и казалось я могу взмахнуть руками и воспарить к потолку этой странной пещеры.
И белоснежное существо отступило, медленно и грациозно, что выглядело особенно удивительно при его размерах, развернулось и ушло в свою нору.
Индикатор здоровья ожил, переливаясь всеми оттенками зелёного, начал быстро удлиняться. Добрался до максимума. И перерос его! Система пискнула и выдала сообщение:
«Вы получаете прирост здоровья +25 % к имеющемуся».
Теперь я был здоровее, чем прежде на 25 процентов. Хорошо бы ещё узнать, что это означает, и главное проверить, насколько это поможет выбраться из этой дыры.
Рядом с каменистым пятачком, куда я так неудачно спланировал, что сломал ногу, покачивалась верёвка, сброшенная Прохором. А на склоне обнаружились словно вырезанные в камне ступеньки, шириной в полметра и глубиной в мою ладонь.
Обвязавшись верёвкой, я превратил левую руку в альпинистскую кошку. Замах! Когти глубоко вонзились в твёрдый камень. Посыпались камешки. А я, поставив ногу на одну из ступенек, перебрался выше. Чуть выше образовался козырёк, куда я легко перепрыгнул.
Ещё шажок, когти скользнули, вырвались комки рыхлой земли, забарабанили по лицу, рука соскочила, а ноги, не найдя опоры, сорвались. Под тяжестью моего тела верёвка опасно натянулась струной. Но выдержала. Сердце стучавшее сильно-сильно, отдаваясь в горле, наконец угомонилось, сбросила обороты и я вновь начал свой нелёгкий подъем.
Жарко. Невыносимо. По лицу, вискам текли струйки солёного пота, щипали, застилали глаза. И как назло, тело во всех, самых недоступных местах, стало зудеть и чесаться, так что это стало похожим на адскую пытку. Руки дрожали и не слушались. Рубашка под бронежилетом противно взмокла, словно кто-то налил за шиворот горячей воды. И каждый раз сердце падало, когда нога срывалась с узкой и гладкой, как лёд, ступеньки. И кажется нет ни конца, ни края этому. Вершина далека и не доступна, словно кто-то отодвигает её от меня, когда я преодолеваю очередную ступеньку.
Уфф. Ещё покорил целых полметра! Каких же трудов это мне стоило, не описать словами! Те чувства, что испытывают скалолазы — буря эмоций, от страха до невероятной эйфории, что мне это удалось! Я почти добрался до вершины.
— Давай, Громов! Помогу.
Прохор перегнулся через край, подхватил меня под мышки и затащил наверх. И это пришлось, как нельзя кстати, потому что силы уже оставили меня. Пару минут я просто лежал на животе, пытаясь отдышаться. И только потом сумел встать.
— Громов, прости, что так получилось! — Прохор заискивающе взглянул мне в лицо.
Лицо раскраснелось, в глазах отчаянье. Переживает, кажется, искренне, хотя я не винил его.
— Всё в порядке, — я похлопал его по плечу.
Подошёл к каменной колонне, от которой тянулась верёвка.
— А ты, старик, на флоте служил? — поинтересовался я, рассматривая «восьмёрку» — узел, которым Прохор привязал верёвку.
— Да нет. Рыбаком я был. На сейнере, — подошёл к каменному столбу и лёгким, почти незаметным движением развязал узел и стал скручивать верёвку в бухту, наматывая на руку и плечо. — Мы с нашей ватагой добывали тунца. Иногда вот такие экземпляры попадались, — распахнул руки на всю ширь. И хотя рыбаки любят привирать, я реально видел тунца таких размеров. — Ну а потом всю рыбу-то выловили. И меня, как и всех под зад коленом.
