На фото Иффа смеется, стоя немного поодаль от нас, вцепившись в велосипед, и одной ногой упершись на землю, а другой – в педаль. Она выглядит запыхавшейся, будто только на секунду остановилась и вот-вот сорвется и поедет кататься дальше. Я единственная, кто не смотрит в камеру. Мой взгляд прикован к Иффе.
На заднем фоне – наш дом, крыльцо, покатая крыша, и в самом левом углу фото видно угол стола, накрытого для гостей.
Иффа, сестричка, что же ты наделала?
Я вдруг со всей отчетливостью увидела и прочувствовала последние мгновения ее жизни. Я представила, как Иффа заглядывает к нам в комнату, прощается со мной взглядом, целует Джундуба; как идет умыться, долго смотрит в зеркало и принимает решение, мысли о котором, наверняка, уже давно поглотили остальные мысли, атрофировали все чувства, все надежды; она достает лекарства, купленные в аптеке специально для этого случая, крутит в руках, пытаясь осознать, что держит в руках свою смерть; забирается в ванную, прикрывается шторкой, чтобы почувствовать полное уединение; достает фотографию, долго рассматривает ее, пытаясь запечатлеть, запомнить наши лица до малейших деталей и вспоминать о нас и в загробной жизни. После – я уверена, так и было – она стала медленно заглатывать одну таблетку за другой, пока баночка не опустела, и, сразу открыв следующую, продолжила глотать лекарства, сдерживая рвотные позывы.
Я знаю, что мысли о самоубийстве мучили ее. Но еще я знаю, что решение покончить с собой она приняла с хладнокровием, покорным спокойствием. Это решение придало ей облегчение, и, в тот самый миг, сидя в ванной, за долгое время она была счастлива.
Или мне всего лишь этого хотелось?
ГЛАВА X
Земля обетованная
Я сидела в гостиной, глядя на стационарный телефон. Время от времени оглядывалась на запертую ванну, ужасаясь от мысли, что там лежим моя мертвая сестра. Моя Иффа.
Ждать больше было нельзя, и я набрала номер полиции. Сдавленным голосом сообщила на немецком, что произошло самоубийство. В трубке послышался быстрый, скучающий голос женщины. Я не поняла, что она сказала, но догадалась, что нужно назвать адрес. Все мои слова казались неуверенными: голова не работала, и было сложно формулировать мысли. Женский равнодушный голос, точно у робота, произнес по-немецки:
– Назовите ваше имя. Вы слышите?
Я повесила трубку. Написала на бумаге имя и адрес, куда отправить тело Иффы.
Опрокинулась на спинку стула, лишенная всяких сил, и посмотрела на Джундуба. Он стоял около меня, одетый и собранный, в ожидании, когда мы выйдем.
– Ты готов, Кузнечик? – устало спросила я.
Джундуб кивнул, вытирая глаза от слез. Я взяла рюкзак, еще раз оглядела гостиную, не помытую Иффой посуду, свитер, аккуратно сложенный на диване. Джундуб дернул меня за рукав, чтобы мы уже шли.
– Подожди секунду, ладно? – сказала я, направляясь в комнату. Я достала из шкафа это уродливое платье, которое так приглянулось Иффе, и запихнула его в рюкзак. Оно не помещалось, и я в ярости била по нему, била и била, задыхаясь от душивших слез, которые была не в состоянии пролить, била, срываясь на короткие крики, пока рюкзак не застегнулся. Заметив Джундуба в комнате, я вздрогнула.
– Ты напугал меня, – прошептала я, смутившись от того, что брат видел меня в таком состоянии.
Мы вышли из квартиры, не попрощавшись с хозяйкой, жившей в соседнем доме. Хотелось убежать, не видеть ничего, напоминающее о случившемся. Воспоминания о вечере рвали душу, и от них становилось так больно, что я вычеркнула из памяти наш ужин, затолкала всякие мысли об этих счастливых мгновениях глубоко в себя и, если бы я не нашла в себе сил вернуться к ним, эти воспоминания так бы и умерли внутри меня, потускнели, выцвели, постепенно разрушившись безвозвратно.
На вокзале я купила билеты до Будапешта. До отбытия автобуса оставался час, и я решила позвонить бабушке в Дамаск рассказать об Иффе и выяснить, может, папу депортировали, и он связался с ней?
Когда я услышала гудки, вздох облегчения сорвался с моих губ: дом не разрушили, с бабушкой все хорошо. Непривычно теплое солнце светило в глаза, подсвечивало снег, который искрился от его лучей. Пахло морозной свежестью, вокзальная суета заглушалась гудением моторов машин.
Наконец гудки сорвались от поднятой трубки, и я услышала подрагивающий, старческий голос бабушки.
– Джанан, это ты? – сразу поняв, кто это, воскликнула она. – Вы уже в Германии?
– Нет, – растерявшись, медленно ответила я. – Мы еще в Венгрии, я звоню с вокзала.
– Где папа? Почему звонишь ты, а не он? Все нормально, Джанан, милая?
Меня бросило в жар, и челюсти свело от того, как сильно я их сжала. Голос не слушался, я хотела сказать о случившемся, сказать, что скоро к ней вернется внучка, в гробу, и что ее сын, скорее всего, тоже мертв, и тело его, неопознанное, никому не нужное, лежит в морге чужой страны.
– Джанан, – мое молчание пугало бабушку, но я продолжала стоять, вцепившись в трубку так, что руки скрипели, прижатые к пластмассу.
