Мы люто ненавидели офицеров-командиров и любили преподов-полковников. На семинарах было интересно, и полковники всегда вели себя с нами уважительно, по-дружески, как будто уже с джедаями. Если преподы звали нас ласково козлятками, то офицеры исключительно козлами и в крик. Игры мастеров-джедаев были на звездных картах, с оружием, с загадками. Офицерские затеи были всегда где-то вокруг параши и грязи. Вечно надо было что-то мыть, прочищать трубы канализации, драить толчки, красить толчки, таскать по лестнице толчки. Как-то нас с корешем, тем, что сейчас на Z Аполлона, отправили выкачивать в учебном корпусе, прорвавшееся из трубы дерьмо. Мы качали его весь день, а оно не убывало, как каша из того горшочка, который варил. Мы нервничали и психовали, что не успеваем до ужина, не успеем пожрать и будем еще и наказаны за невыполненную работу… Потом оказалось, что там всю жизнь стоит и черпает ведерком очередная пара курсантов — постигает бесконечность и неисчерпаемость мирового говна. А наказан ты будешь в любом случае, не за это, так за то… А пожрать, — как-нибудь да пожрешь.
Только через много лет я стал очень неожиданно для себя вспоминать наших офицеров все с большей благодарностью — это они привили нам этот фирменный джедайский фатализм. Все теории, которые мы постигали на занятиях с полковниками давали только знания и навыки, только с этим — мы бы не стали звездными волками, мы бы не выдержали шизу бесконечного и пустынного космоса. Офицеры своими говнотренингами готовили нашу психику к чудовищной пси-нагрузке реального космоса.
Как-то нам устроили тимбилдинг. Мои товарищи стояли сзади. Офицер сказал, что суть игры проста — ты падаешь, не оборачиваясь, назад. Друзья тебя ловят и на дают удариться об пол. Это чтобы научиться доверять свое дело и жизнь товарищам, команде. Я начал клониться на спину, стал падать, и с размаху у…бался спиной об доски на полу, еле уберег в последний момент затылок, вжав подбородок в грудь. Лежал, оторопев на спине, и слышал рев офицера: «Ты что, джедай, охерел в конец⁈ Хули ты падаешь⁈ На тебе все держится, ты всех обязан поддерживать и тащить! Если ты падаешь, тебя держать некому! Тебя тут кормят, одевают, учат нахаляву не для того, чтоб ты падал, сука. А чтоб стоял, падла, и другим не давал упасть. Если ты упадешь — упадет вера в красоту и спасение, тогда тебя и запинать не грех….» И я уже слышал удар сапогом под ребро, после чего вскакивал, вдруг понимая, что урок-то простой, как я сам не догадался, без тренинга…
Вспомнив сейчас тот голос нашего курсового, я вдруг понял, — как-то я непростительно скис из-за этого Собора на костях. Говна-то… Все умрем, главное — чтобы стоя и красиво. С этими мыслями, стыдясь сам себя, я перекатился и с сбросил себя по больнее с кровати на пол — на бок. Подтянул ноги, встал на четвереньки, выгнулся, потянулся и встал на ноги. Оскалил зубы в злой улыбке и сказал в экран камеры переднего обзора: «Врете, суки, я жив и не сдался».
ххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххххх
Согласившийся на эксклюзивное интервью у себя в гостиничном номере сопредседатель Межгалактической комиссии по государственному строительству и праву Гилац — это просто запредельная удача для Вагнера и его бригады. Новичкам везет, хотя коллеги по цеху, завистливо глядя им вслед, были уверены, что это по «какой-то тайной мазе». Точно, никто не «пробивал» для ребят этот контакт, реально свезло. Толи Лилит как-то уж очень изящно закинула ножку на ножку, сидя в кресле в первом ряду зала заседаний комиссии. Толи Гилац видел их репортажи с Долины Чобан (они, надо сказать, прогремели и были отмечены, как очень успешные. Ребят-киношников заметили и зауважали). Толи понравился веселый вопрос Вагнера на пресс-конференции… Короче, вдруг, застигнутый в коридоре, Гилац сказал моим киношникам, приходить к нему вечером с камерой, работать.
В номере, пока четверо возились с камерами, звуком, фоном и светом, Вагнер начинал разминочный шутейный разговор. Гилацу, похоже, нравилось общаться с молодняком, а Вагнер умел, когда надо, хорошо сыграть роль восхищенного и любопытного юнца, которому взрослые дяди как раз и любят «пораскрывать глаза», объяснить, как «все на самом деле». Вагнер благоговейно улыбался, стеснительно бросал румянец на щеки, смеялся как пацан, громко и открыто, шуткам Гилаца, и неподдельно удивлялся, услышав очередной инсайд из-за кулис, широко и наивно раскрывая глаза. Гилац, может, узнавал себя-молодого в этом парне, решительно и беззаботно, подняв локоть, опрокинувшем в пасть предложенный стакан водки, может, чувствовал себя по-настоящему великим и значительным…
