Но внимание его привлекла лишь напольная ваза, стоящая возле, покрытого листьями и сезонной пылью, низенького буфета. В ней, скорее для того, чтобы привлекать дополнительное внимание гостей к фасаду дома, стояли высокие кустовые розы ярко-алого цвета. Должно быть, они были куплены в городе, где продавали любые растения круглый год, и служили украшением в прошлый четверг, а потому теперь выглядели из рук вон плохо. Замерзшие и, одновременно с этим, увядшие бутоны представляли собой бордовую массу, лишь отдаленно теперь напоминающую структуру лепестков. Минуты шли, но старичок Смит все не торопился открывать двери, а старший сын Бодрийяров глядел на еле живую композицию словно завороженный, не в силах переключить свое внимание.
То, во что превратились розы, напоминало ему месиво, что он видел на лице еще живого Трэвиса в подвале «Фармации».
– О, сэр! Как рано вы прибыли! Все ли в порядке?
Шамкающий лакей стоял на пороге без очков, как того и ожидалось. Герман знал, что определить его силуэт было слишком легко из-за косматой прически, а более того и не требовалось.
– Отец отпустил.
– Что же, сегодня он милостив, сэр! – раскланивался Смит. – Ваш брат вернулся и того часом ранее.
С недоверием глянув на старичка, юноша поспешил к лестнице, боясь столкновения с теми, чье зрение будет получше.
Слуга не ошибся. Стоило парню отворить дверь в их общую комнату с Валерианом, он застал того за рабочим столом. Кудрявый мальчишка что-то писал, разложив возле бумаги сушеные бутончики хризантем, снятые с гербариев старшего. Завидев тощую фигуру, он помахал рукой:
– С возвращением! Ох… ты что, слетел с кэба?
– Нет, Вэл, – тяжело сдерживая эмоции, проговорил парень. – Совсем нет.
– Ну… Попроси завтра чудо-настойку у мистера Ноббса! Быстро вернешь былой вид.
Младший не интересовался реальной причиной, а Герман не мог выдавить из себя и слова, пораженный холодом его реакции.
– Я взял твои творения, ты говорил, что можно, если потребуется! – указал брат на цветки. – На счастье, причина действительно теперь имеется.
Сжав зубы крепче, юноша, наконец, вошел в комнату и сел на свою кровать.
– Мне нужно объясниться, братик. Но прежде – почему ты дома так рано?
– А! – словно не обращая внимания на первые слова брата, со смехом воскликнул Валериан. – Это все миссис Доусон! Мы заезжали с ней на знакомство, а после она отправила меня домой.
– Знакомство?..
– Ох, братец! – отрок подскочил со своего места и прижал к груди недописанное письмо. – Право не знаю, как и сказать, мне так неловко… Но, кажется, я встретил свою любовь.
Старший мотнул головой, чувствуя, как растущая боль от гематом переходит в область черепа. В глазах становилось мутно.
– Мэллори Томпсон! – без малейшей доли внимания к родственнику пел Вэл, кружась на одном месте. – Ну что за ангельское создание эта племянница прекрасной Доусон. Волосы – словно расцвет огня, кожа – розовая, как пионы в нашем саду, а глаза – светлые и такие большие, как мамины броши…
Герман, утомленный собственными попытками сдержать чувства, тихо рыкнул.
– Валериан… – глухо прошелестел старший. – Наш отец – чудовище.
– А ее платье! – невозмутимо продолжал мальчишка. – Словно бесплотное одеяние настоящего ангела. Я никогда не видел таких очаровательных девушек, она превзошла даже свою тетушку…
– Валериан! – вдруг, не узнавая самого себя, гаркнул старший. – Ты слышишь меня?! Наш папа убивает других людей в своем подвале!
Младший брат опешил и отшатнулся от юноши. Но совсем не от той правды, что была озвучена.
– Ты… – глаза Вэла наполнялись горючими слезами. Он вмиг обратился капризным младенцем, забывая о взрослых чувствах, что заполняли его мысли только что. – Так бы и сказал, что не хочешь меня слушать! Что интересны тебе лишь твои обиды на нашего папу, и от того ты придумываешь эти страшные вещи! Ты всегда такой!
Не в силах стерпеть детских слез, старший сын Бодрийяров сорвался с места и покинул комнату бегом, пересекая коридор в четыре быстрых шага. Равнодушие младшего вызывало в нем горечь и терзало естество изнутри. А если бы приличия и собственное положение в семье ему позволяли – он бы с превеликим наслаждением залился плачем сам.
Глубоко вдохнув, парень нерешительно поднял руку и постучал в дверь отдельных покоев матери.
– Войдите… – послышался слабый голос.
Поджав губы от накатываемого чувства вины за свой безобразный вид, Герман вошел внутрь.
Который день Ангелина страдала от жуткой мигрени. Ее отощавшее тело покоилось в могучем старинном кресле с коричневой бархатной обивкой и высокой округлой спинкой. На фоне тяжелой ткани бледное лицо женщины выделялось слепящим пятном, обрамленным лишь в распущенные пряди черных кудрей. Шторы были задернуты, сохраняя в комнате густой полумрак.
Во всей спальне отчаянно разило уксусом.
– Мама, – хрипло проговорил сын. – Мне требуется пустить немного света.
– Ох… – еле отозвалась та. – Что случилось?..
Не утруждая себя ответом, парень подошел к высокому окну, подобному всем, тем что были в доме, и слегка отодвинул одну из занавесей. Из кресла послышался стон.
