– В городе Константина неспокойно? – равнодушно спросил Твердята. – Есть повод для опасений? Ты – вдова слуги императора, пусть и свергнутого. Ты – состоятельная матрона. Чего тебе бояться?
– После смерти мужа мы стеснены. Я часто бываю в доме старых друзей… Помогаю ткачихам и златошвеям. Ты же знаешь – я большая мастерица по этой части. Взамен получаю немного денег и защиту… Что с тобой? Ты болен?
Твердята сделал над собой усилие, поднял руку, погладил Дросиду по седеющим кудрям. Ободрённая его лаской, вдовеющая матрона продолжала:
– …патрикий Агаллиан – добрейший из людей, честнейший, – она пристально всматривалась в него, переводя пытливый взор с лица на руки.
Твердята, из последних сил подавляя дрожь в руках, благодарил Деву Богородицу за то, что его изуродованное лицо имеет всегда одинаковое выражение задумчивой скорби. Ни смятение, ни радость не приживаются на нём. Только глаза и руки… Эх, не выдали бы! Из сада слышался лёгкий перестук. Это Буга небольшим деревянным молоточкам дробил целебные коренья, которые умел находить повсюду. Даже здесь, в небольшом садике, в черте стен самого большого из городов ойкумены, он нашел применение своему дарованию.
– …его дочь, Елена – ты ведь знал и её – собирается замуж. Сыскался жених из русичей…
– Пощади! – прохрипел Твердята. – Разве ты забыла?
Перестук молоточков стал звучнее, он набатным гулом повис над садиком. Лепестки цветущего персика посыпались на головы Демьяна и Дросиды.
– Нет! Потому и завела разговор! Этот человек – знатного рода. Потомок вашего князя. Он принёс в Константинополь весть о том, что ты пал в стычке с половцами неподалёку от вашего города… название… Прости, Демьян, но ваша речь слишком сложна для меня…
«Тат, тат, тат», – гудел набат.
– Какая разница, под стенами какого из городов я пал, если я жив и стою здесь перед тобой?! – взревел Твердята, хватаясь за тесак. – Я жив! Жив!
Дросида смотрела на него, не отводя глаз. Слова, готовые уже сорваться с её уст, замерли.
Гул набата обратился в желёзный лязг и грохот. Дощатая, обитая кованым железом садовая калитка сотрясалась под ударами. Литой засов подпрыгивал. Твердяте подумалось, будто кто-то ударяется в неё с разбега. Если тать, то почему не лезет тайно через стену? Или это блаженный сирота, внезапно ополоумевший подвижник? Таких немало толпится на паперти Святых апостолов. Эпарх Константинополя их не одобряет, но и не велит городской страже обижать, щадит.
– Уверовал, что голова смертного способна проломить доски толщиной в два пальца?! – прорычал Твердята.
Он отбросил в сторону тесак, не желая даже случайно ранить убогого, и распахнул калитку.
Амирам ввалился в садик вдовы с разбегу. Так разлетелся, что шапка с чудным пером упорхнула с его головы.
– Собигайся выгучать Капусту! – «каркнул» корабельщик без предисловий.
– Миронега? – переспросил Твердята. – Мне нет до него дела! Надоел, набожный пустобрёх. Да и откуда выручать-то? Неужто в молитвенном упоении снёс софийский амвон? А ты хорош! Вламываешься в дом почтенной матроны! Пугаешь вдову!
Амирам покосился на стоявшую тут же Дросиду. Вдова, впрочем, не выглядела напуганной. Она так заинтересованно рассматривала кормчего, будто приценивалась.
– Газве ищешь нового мужа, достопочтенная? – оскалился Амирам. – Как полагаешь, гожусь ли?
– Ты говоришь на языке ромеев с мерзким заморским акцентом, – фыркнула Дросида. – Ты иноверец, да к тому же жидовин. И кто знает? – может статься, разбойник!
Из сада и с хозяйственного двора приплелись немногочисленные домочадцы: кривобокая, вечно недомогающая дочь хозяйки, седоусый конюх, его жена-кухарка. Тат и Буга в числе прочих. Притрусил и Олег. Пёс глянул на корабельщика, принюхался и удалился первый с полным равнодушием.
– Капуста увяз в вертепе газвгата, – буркнул Амирам, помещая головной убор на положенное ему место. Он скривился, стараясь вовсе не смотреть на Дросиду.
– Туда ему и дорога, – отмахнулся Твердята.
– Богодач застгял в банях. Танец осы[33]. Женщины, юноши, сполиарий![34]
– Он мёртв?
– Кто знает…
Твердята тяжело вздохнул, припомнив данное князю Владимиру слово, поднял с земли тесак, перепоясался ножнами, повязал на лицо синий платок дочерей Тат.
– Его зовут Виолиодар Ростислав! – почти крикнула им в спины Дросида.
Твердята дрогнул, но не обернулся. Калитка с громким стуком затворилась.
– Сдается мне, почтенная Дгосида к тебе негавнодушна! – оскалился Амирам. – Я и нехгисть, и газбойник, и говог у меня не тот. А твоя-то гожа, хоть и покогежина, но зато могучи плечи и спина! Ты и нищим ей сгодишься!
Амирам громко хохотал и по добру же! Ведь Твердята так сомкнул челюсти, словно силился стереть уцелевшие в степной схватке зубы до корней.
Они вошли под гулкие своды. Над их головами вознесся искрящийся лазурью купол. Их ноги попирали гладко отполированные плиты. С настенных мозаик смотрели всё те же равнодушные лица. Твердята мельком глянул на картины спонтанных соитий, так воодушевивших Миронега, украдкой перекрестился и отвел глаза.
– У греков нет любви, – тихо повторил он слова Тат.
