Щит Володаря отозвался звонким стоном, но не раскололся. Ответный удар оказался успешным. На обнажённой груди Твердяты расцвела мелкими алыми бисеринками кровавая полоса.
– Пощади его, князь! – повинуясь внезапному порыву, Миронег кинулся в ноги Володарю. – Не ведаю уж как, но пощади!
– Отзынь, Капуста! – выдохнул Твердята. – Отойди, не путайся! Видно, Господу угодно окончательно рассудить нас. Он отшвырнул Миронега ногой. Тот откатился к толпе Агаллиановой челяди, ударился о твёрдое и долго смаргивал из глаз тёмные круги. Его подняли и отнесли к дальней стене и положили там отдохнуть. Сколько времени прислушивался Миронег к печальным шепоткам, доносившимся неизвестно откуда? Сколько времени слушал он звон соударяющегося металла и гортанные выкрики бойцов, прежде чем, собрав в единую горсть силы, пополз? Вероятно, схватка оказалась недолгой. Когда черниговский уроженец ужом просочился меж обутых в сандалии и пахнущих царьградской пылью ног, князь Володарь уже лежал на спине. Дыхание с громким хрипом вырывалось из его груди. Миронег подполз поближе. Раздвигая полы плащей и туник, он выбрался на открытое пространство. Твердята стоял, покачиваясь над поверженным противником, сжимая обеими руками его меч. Чугунный молот покойно валялся неподалёку. Новгородец и не думал смотреть в лицо Володаря. Его взор не отрывался от хрупкой фигуры, притаившейся за спиной всемогущего Фомы.
– Если ты прав – убей его! – прогудел Никон Агаллиан.
– Елена! – негромко окликнул Твердята, словно не слыша приказа. – Люб ли тебе Володарь? Забыла ли меня?
Миронег слышал лишь голос Твердяты, отдалённый перезвон храмовых колоколов да шумное дыхание раненого Володаря.
– Я люблю лишь Господа нашего и свою семью, – был ответ.
Миронег попытался отыскать взглядом Елену, ерзал по полу, силясь подняться, но бедная, многострадальная головушка отзывалась на каждое его движение ужасной болью. Достойная дочь своего отца и племянница его братьев, Елена говорила долго, витиевато. Просила отца, увещевала Твердяту. Она умоляла отца отпустить обоих русичей, не чинить им препятствий, чтобы они могли в кратчайший срок покинуть город Константина. Твердята несколько раз пытался поднять голос. И ему тоже никто не мешал. Одна лишь Елена мановением ладони останавливала его многословие. И никто не стал перечить ей, и никто не осмелился возразить, кроме самого Фомы.
– Князёк пусть убирается хоть в преисподнюю, – голос Фомы Агаллиана звучал глухо в мертвенной тишине. Утихли все звуки, даже раненый Володарь перестал хрипеть. Хозяин дворца выплевывал слова с невыразимым омерзением:
– Не любил славян и не люблю. Эти люди разбили тебе сердце, дочь. Из-за них погиб твой брат, а мы продолжаем игрища. Право слово! Будто это ипподром! Пусть Рюрикович убирается за Понт. А второй, тот, которого ты так долго и тщетно ждала, пусть гниёт в темнице до тех пор, пока кто-то не внесёт за него литру золотом! Я решил, и довольно игрищ!
– Справедливый судия! – проговорил Твердята.
Холодноглазый варяг, подошедший сзади, точным движением, почти без замаха, ударил его по затылку кованой рукоятью кинжала.
А потом, при помощи проворных помощников, бесчувственное тело новгородца выволокли вон из зала.
– Что же было, когда я упал?
Прохладная чугунина решётки холодила кожу на лице. Твердята чуял рыбный дух, исходящий от Миронега, кривился, сдерживал дыхание, но не отстранялся.
– Меня допустили к тебе… и я принёс еды… но не только… я вести принёс… добрые вести…
– Какие? – Твердята так жадно набросился на еду, поданную Миронегом, что у того выступили слёзы на глазах.
– Вот так и ревём попеременно, то князюшка, то я, то князюшка, то я. Денег-то добыли. Сам князь чуть не портки с себя содрал, седло с Жемчуга продал. Немного добавила добрая Дросида. Хозяюшка надеется и верит, что ты заново заматереешь, и уж тогда расплатишься с нею… и даже Амирам расщедрился…
– Амирам? – переспросил Твердята. Он перестал жевать терпкие на вкус, кисловатые оливки. Так и замер, не донёс до рта ячменную лепешку.
– Отсыпал монет! Вот внесли тяжку лепту, чтобы освободить тебя от оков…
Пришёл сумрачный ключник, отпёр замок, распахнул решётчатую дверь, отступил в сторону, давая Твердяте свободный проход.
– Ты прости меня, Апполинарий, – внезапно молвил новгородец. – Который год с тобой по миру кочуем, и всё это время я считал тебя бессмысленной тварью, вечно пьяной и убогой. И это правда, а теперь… Да что уж там, друже, ты спас меня! Право слово, спас!
– Не стоит, – Миронег странно потупился. – Мне воздалось сейчас.
– Чем же воздалось?
– Такой человек назвал меня другом! Это меня-то, у которого от роду друзей не водилось!
Они вышли из подземелий на яркий свет. У ворот Агаллианова подворья их поджидал Амирам. Корабельщик, по обыкновению, положил на кожаное плечо куртки лезвие своего длинного меча. Неподалёку топтались несколько его матросов. Варяжская дружина проводила их внимательными взорами из-под низких налобий.
