– На остров. Крепость дострою. Дружину соберу, всех буду брать: и латинян, и православных, и многобожцев. Суздальских только сегодня тридцать воев принял. Византиец к себе подался, амуницию подвезёт. Ты главное тут держись. Ладожанам своим передай, чтоб не мешали. Одно дело делаем, Русь в единый кулак собираем.
Сбыслав просветлел лицом, плеснул в бокал коньяка.
– Значит, княжество делать будем?
– Бери выше. Русь делать будем. И Новгород станет сердцем новой Державы. Выпьем за это. – Друзья чокнулись и опустошили бокалы.
Строган в это время строчил письма, вставляя в нужных местах фразы из толстенькой книжицы, написанной на латыни. Ему-то без разницы, будет ли вдумываться в эти заумные выражения получатель послания, или нет. Зато наверняка отметит про себя, что боярин гораздо ближе в вопросах веры, чем иные высокопоставленные послухи. Впрочем, ради личной выгоды он бы и на Коран сослался и на Виная-питаку вкупе с Авестой. А что? Это для безграмотных верующих важны догмы, а он видел в религии лишь возможность дополнительного контроля над людьми, сиречь власти. И если будет польза, то можно и намаз совершить, и перекреститься в тот же день.
Так сказать, отчёт о проделанной работе писался втайне даже от самых близких. Ибо не сможет жена простить мужа, а дети отца, если б узнали об учинённой измене. «Вкусно есть, сладко пить, мягко спать – это все любят, – приговаривал он про себя, – один я знаю, как этого достичь». Закончив послание для Эрика, Строган убрал книжицу в сундук и выложил на стол чистый листок пергамента. Воистину – «Ласковый телёнок двух маток сосёт».
Через три недели Хайнрик фон Вида просматривал почту, которую ему доставили утром. Дела в основном касались палестинских событий и ничего существенного не представляли. Всё как обычно: обещания, яростные призывы, просьбы о помощи людьми и деньгами. Его секретарь стоял в углу за кафедрой и готовил такие же пламенные ответы.
– Глупцы! – Хайнрик отложил в сторону бесполезный пергамент. – Отрубленную руку не отрастить. Ульрих, есть вести от руссов?
– Да, мой господин. Вас дожидается купец из Любека. Мне отдать послание отказался, – Ульрих пожал плечами, – думаю, это связано с Псковом, там всегда тайны.
Фон Вида интересовали больше события в Новгороде, основного соперника в регионе, особенно слухи об удачливых действиях юного князя, однако и псковские секреты могут стать полезны. Почесав затылок, он задумался: секретное послание было к нему лично, и это весьма настораживало. Ведь информация из незнакомого источника всегда вызывает подозрение, а значит, приносит больше вреда, чем пользы.
– Странно, почему послание адресовано мне, а не Конраду. Ландграф Тюрингенский пока ещё магистр Ордена. Политика в его компетенции, да и псковскими делами заведует Дитрих Гронингемский. Уж не козни ли это?
– Может, стоит принять его? – сказал Ульрих с улыбкой. – Не отсылать же купца к Конраду. Иначе мы ничего не узнаем, и, если это чьи-то козни, то в следующий раз они станут более изощрены.
– Ты дьявольски проницателен, Ульрих. Зови.
Стража пропустила купца в комнату, отобрав при этом сумку и ощупав одежду. Предприниматель не противился, иронично хмыкнул и, зайдя внутрь, перекрестился на висевшее на стене распятие. Покрутив головой, обнаружил лавку у крохотного оконца и, усевшись на неё, стянул сапог со своей ноги.
– Что ты себе позволяешь? – начал, было, Ульрих, видя подобную бесцеремонность.
Вскоре из сапога вылетел свёрнутый пергамент. Запашок от него исходил ещё тот, но и в помещении не розы росли. Едва купец поднял его, как Ульрих выхватил послание и передал своему начальнику на оловянном подносе.
«Князь Александр Ярославович вместе с дружиной изгнан из Новгорода. Дорога открыта. Преданный друг Германа фон Зальца, да упокоит Господь его душу, боярин Строган».
