— Какой, блядь, мальчик! — вскричал американский режиссер Михалков-Кончаловский. — У нас в первом ряду — будущий президент России!
И в колокол ударил Юрий Лужков.
Чем бы дитя ни тешилось…
Этот анекдот, как крючочек петельку, цепляет другую историю тех же нравов, рассказанную уже другим свидетелем. За правильное распределение ролей и в связи с вышеописанным юбилеем Москвы американский режиссер Андрон Михалков-Кончаловский был представлен к ордену «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени.
А брат его, известный российский кинорежиссер Никита Михалков, незадолго перед этим, в связи с собственным пятидесятилетием, получил то же самое 3-й степени.
Весть о том, что родной брат может получить то же самое более высокой степени, проняла патриотическое сердце Никиты Сергеевича до самых глубин, и он специально пришел на комиссию по государственным наградам, и выразил недоумение происходящим, поставив вопрос в государственной плоскости: будет ли правильным с политической точки зрения, если российский режиссер заслуживает от Отечества что-то третьей степени, а его брат, американский режиссер, — второй?
И Андрона Сергеевича понизили до того же самого — четвертой степени!
Однажды за мое здоровье пил Лужков, Ей-богу, не вру!
Дело было весной 99-го. Путина еще не знал никто, кроме жены и детей, Лужков числился будущим президентом России, и вся Московская мэрия, поголовно, носила кепки.
Не носивший кепки не имел деловых перспектив вообще.
У них даже песня была про кепочку, клянусь! Они пели ее хором. Это было нечто вроде гимна, или, лучше сказать, «Мурки», по которой в этой «малине» опознавали своих. Я слышал песню своими ушами — при нижеследующих поучительных обстоятельствах.
Меня пригласили выступить на вечеринке, посвященной дню рождения какого-то префекта. Вечеринка должна была состояться в элитном ресторане в центре Москвы, куда я и был заблаговременно приглашен на переговоры. О предмете переговоров мне было сказано уклончиво, но твердо: надо.
Два шкафоподобных охранника у рамы металлоискателя, интеллигентным образом меня просветив, куда-то позвонили. Пришел человек — крупный, но уже не чересчур, и повел меня в приемную, где с поклоном передал следующему — поважнее, но роста уже вполне обычного.
С некоторой тревогой я отметил, что иерархический рост сопровождается здесь уменьшением габаритов…
Еще через полминуты меня ввели в огромный зал. Это был кабинет.
С первого взгляда стало ясно, какая проблема угнетает обитающих здесь людей: у них было гораздо больше денег, чем можно потратить, находясь в здравом уме. Одних телевизоров в кабинете было штук пять. Какие-то напольные вазы, марочные коньяки в бутылках-бочках, холодное оружие с инкрустацией… На стене висел ковер с видом Москвы в масштабе один к одному. Навстречу мне, поднявшись из-за стола, шел хозяин кабинета, восточного вида господин.
Надо ли говорить, что росту он был меньше всех предыдущих?
Предмет переговоров выяснился очень скоро: на дне рождения префекта, где мне предстоит выступать, будет присутствовать лично Юрий Михайлович.
Мы были в кабинете одни, но мой собеседник так и сказал: Юрий Михайлович. И даже несколько поклонился, не вставая с кресла. Кажется, это был рефлекс.
— Замечательно, — сказал я, не видя в этом сообщении ничего ужасного.
— У вас будет пленка, — напомнил хозяин заведения.
— Да, — подтвердил я. Речь шла о ролике из программы «Итого», с которым, собственно, меня и приглашали выступить для увеселения почтенной публики.
— Там будет Лужков? — имея в виду пленку, спросил хозяин кабинета.
— Будет, — подтвердил я.
— Не надо, — сказал хозяин кабинета.
— Почему? — поинтересовался я.
— А не надо, — ответил хозяин кабинета. Я сказал, что тогда не надо и остального.
— Почему? — поинтересовался теперь уже он.
Я, как мог, объяснил почему. Нельзя же шутить при Лужкове над всеми остальными, а над ним не шутить!
— Можно, — заверил меня хозяин кабинета.
— Это нехорошо, — предположил я.
— Хорошо, хорошо, — успокоил хозяин кабинета и улыбнулся, блеснув нездешней керамикой.
Где-то посреди этого диалога дверь открылась, ив зал-кабинет вошел совсем уже короткий юноша с глазами оловянного цвета и аналогичного содержания. Он пару секунд оценивал меня как незнакомый предмет интерьера, отвернулся и что-то сказал на незнакомом мне горском диалекте. Хозяин кабинета что-то ответил, подошел к столу, вынул из ящика пачку долларов США и отдал их юноше.
Я успел подумать, что запросил за выступление маловато: деньги в этом кабинете выдавали на вес. Юноша взял доллары и, не сказав больше ни слова ни на каком языке, ушел.
— Племянник, — пояснил хозяин кабинета, и мы вернулись к нашему худсовету. Изымать Лужкова из видеопрограммы я отказался, и мой визави, цокнув языком, сказал:
— Э, тогда я ничего не знаю. На том и порешили.
