– Это читал я, – признался я.
В трубке повисела тишина, а потом вкрадчивый подполковничий голос спросил:
– Зачем же вы клевещете на Советскую армию?
Если бы не несчастный заложник – моя легкая, кожаная на подкладке курточка – товарищ подполковник был бы послан мною, самое близкое, в Забайкальский военный округ, на акклиматизацию. Но уж больно хотелось встретиться с курточкой.
– Это не клевета, – сказал я, стараясь сохранять достоинство, но не сжигать мосты.
– Как же не клевета?
– Это шутка, – сказал я самое глупое, что можно было сказать в этой ситуации. Но мой минус неожиданно помножился на минус в голове собеседника, и на том конце провода наступила тишина.
– Шутка? – переспросил наконец начальник Дома офицеров.
– Конечно! – боясь спугнуть свое счастье, сказал я.
– Точно шутка?
Информацию о том, что шутка – это заостренная разновидность правды, до товарища подполковника еще не довели.
– Ну разумеется… – И я достал из головы довод убийственной силы. – Ведь это был вечер юмора!
Подполковник еще подумал и сказал:
– Тогда ладно.
И вернул мне куртку.Представители штаба Одесской юморины ждали нас у трапа: группа молодых людей с подчеркнуто томными манерами. Принимая во внимание лица прилетевших, можно смело сказать: это была встреча представителей национальных меньшинств – сексуальными…
Нас с Игорем Иртеньевым поселили в одном номере.
Скандалить я не стал, а только, позвонив в штаб, доверительно сообщил, что мы с Игорем Моисеевичем еще не афишируем наши отношения – и нас тут же тактичнейшим образом расселили, трогательно определив в соседние номера.
И эта близость мне, поймите меня правильно, пригодилась.
Через несколько дней, получив отличный (от предыдущих) гонорар, я в прекрасном настроении пошел бродить по прогретой солнцем Одессе, в сладких грезах добрел до Аркадии и увидел – тир!
Я немедленно впал в детство, и на глазах у всех достал свой разбухший от гонорара кошелек, и начал вынимать оттуда дикие девальвационные рублевичи, и менять их на пулечки, и палить по жестянкам…
Случилась ли импровизация – или по случаю выходного дня в Аркадии работал профессионал, в точности сказать не могу, но когда я отстрелялся, кошелька со мной не было.
Еще минуты три, на радость отдыхающим, я хлопал себя по карманам и поминутно залезал головой в полиэтиленовый пакет: не найдется ли там чего-нибудь, кроме тетрадки с текстами?
По дороге в гостиницу, в порядке психотерапии, я начал писать стишок философского содержания. Ночью, встав, как по будильнику, от появления в голове ключевой строки, я дописал стишок – и с чувством исполненного долга завалился спать снова.
ПРИЛОЖЕНИЕ
Какое счастье! – сперли кошелек.
Как нынче я отделался легко-то.
А ведь могли раздеть до босых ног,
Глаз выдавить, пырнуть заточкой в бок…
Да мало ли чего? Была б охота.
Могли для смеху челюсть своротить,
В психушку спрятать, для эксперимента,
В чулан, как буратину, посадить
За оскорбленье чести президента.
Могли послать сражаться в Сомали,
Копаться на урановую залежь…
Да мало ли чего еще могли?
У нас на что надеяться, не знаешь.
На кухне ли придавит потолок,
В больнице ли пришьют к затылку ногу…
А тут какой-то сраный кошелек —
Да пропади он пропадом, ей-богу!
Утром в дверь постучал живший за стенкой Иртеньев.
– Шендерок, – сказал он. – Слушай, чего я ночью написал.
И прочел мне – первому, чем до сих пор страшно горжусь! – стишок, очень скоро ставший народным:
