А вот история другой тургруппы. Новый русский, уцелевший в процессе взаимного отстрела девяностых, остепенился и привез в Иерусалим братков следующего поколения.
Типа культур-мультур.
Привез — и предупредил: если чего в экскурсии не поймете, спрашивайте у меня, я переведу…
Хотя экскурсия шла по-русски.
И вот у Стены Плача братки поинтересовались: а чего у этих — кружке́ на головах?
— Головной убор на ортодоксальном еврее, — пояснила Лена, — называется кипа и означает, что еврей признает над собой власть Господа.
Братки дружно повернули головы к старшому — за переводом. И старшой перевел блистательно:
— Типа ты не самый крутой, — объяснил он. — Есть круче тебя!
— Скажите, это правда, что вы пишете справа налево?
— Да.
— А читаете?
На просьбу оказать материальную помощь конференции, посвященной еврейской Катастрофе, олигарх N. ответил, как отрезал:
— На Холокост у меня денег нет!
— Ну не знаю, не знаю… — призналась американка, выходя с экскурсии. — Я ожидала от Освенцима большего!
Мы ехали по автобану, вечер плавно переходил в ночь, пора было устраиваться на ночлег. И я, путешествующий на правах штурмана, увидел указатель на подходящий городок по ходу движения…
Всем был хорош городок, кроме названия.
Назывался он — Дахау.
Спасибо, не надо.
Проехав еще немного, остановились по соседству. Гостиниц не было — были (и за то спасибо) комнаты для постояльцев, в пивной, на втором этаже.
Утром мы спустились на завтрак.
На стене, в паре метров от распятого Христа, висела поясная фотография мордатого бюргера — надо понимать, предка нынешних хозяев пивной. Под портретом, на полке, красовались кубки за победы в пивных фестивалях — 1934, 1938, 1939 годов…
Хорошее пиво варили в паре километров от Дахау дедушки нынешних жителей города! Были первыми по профессии.
Внуки продолжают этим гордиться.
Я стоял в мюнхенской Пинакотеке перед батальным полотном.
Сюжет картины, написанной в ХIХ веке, отсылал ко временам Тридцатилетней войны, и называлось все это — «Атака при Дахау»…
Увы. Что бы ни происходило в истории возле этого населенного пункта, — после сороковых годов прошлого века это уже не имеет значения. Дахау — это Дахау. Особенно если фамилия художника — Гесс.
Аналогичные чувства я испытал когда-то, прочитав в газете о достижениях советского автомобилестроения в Елабуге…
Фотография: Нюрнбергский трибунал, скамья подсудимых. Военные преступники во главе с Герингом откровенно веселятся — улыбаются, переглядываются, прыскают в кулак, смеются в голос…
О Господи, — над чем?
А вот над чем. Речь в выступлении прокурора зашла о троянском коне, и советская переводчица забормотала: какая-то лошадь… причем тут лошадь? И скамья подсудимый зашлась смехом вместе с охранниками.
В этом есть некоторый ужас, если вдуматься. Чувство юмора — столь универсальное человеческое чувство, что заставляет тебя отнестись к любому, кто его проявил, именно как к человеку!
Даже если это убийца.
В немецком посольстве в Москве раздался звонок.
— Добрый день, — сказал старичковый голос в трубке. — Меня зовут Иван Сергеевич, у меня есть старые фотографии, может быть, они вас заинтересуют…
Сотрудники посольства не поняли: какие фотографии?
— Я работал на ваше государство… — застенчиво пояснил тихий Иван Сергеевич.
Сотрудники не поняли опять:
— Когда? Где?
— Я работал на ваше государство в сорок втором году, под Донецком…
Практичный полицай Иван Сергеевич хотел наладить небольшой бизнес, но чуток приотстал от исторических процессов.
Посольские потом отпаивали друг друга валерьянкой.
Для получения статуса беженца кандидат на заветную американскую «грин-карту» должен был доказать, что его ущемляли как еврея. Это был тот редкий случай, когда погром мог улучшить материальное положение.
И приходит на интервью в американское посольство немолодой человек с характерной выправкой. Сотрудник посольства смотрит на него, смотрит в его бумаги и интересуется:
— Ну вот, вы — полковник советской военной авиации, награждены медалями… Расскажите, как вас ущемляли по национальному признаку?
Летчик был готов к вопросу и пожаловался без раздумий:
— Когда в семьдесят третьем наша эскадрилья готовилась бомбить Тель-Авив, меня не взяли!
— Вам тут целый день рассказывали всякие ужасы, — сказал глава семьи. — Так вот, у нас все было гораздо хуже!
Ошарашенный консульский работник без единого вопроса шлепнул всем четверым статус беженцев.
Уже в Штатах одного выходца из Прибалтики — сугубого блондина, вдруг пожелавшего запротоколировать свое еврейство, спросили ненароком: сколько в его городе было синагог?
— Две! — уверенно ответил беженец. — Одна православная, другая католическая.
Доктор Кашпировский в эти годы много гастролировал по русскоязычному белу свету.
