В тихом голосе на этих словах Званки зазвучало какое-то тихое торжество, но Олдер в этот раз не стал прерывать расточаемую эмпату похвалу и даже склонил голову в знак согласия. Ему как отпрыску старинного рода не надо было объяснять, какой тяжелый груз свалился на плечи молодого Бражовца… А с учетом того, что лаконские господари имели дурную привычку слетаться на лишившиеся сильного главы вотчины, точно воронье, мальчишке пришлось ой как не сладко… Званка же между тем, полностью уйдя в собственные воспоминания, продолжала:
– Со временем злых языков поменьше стало, а прошлой осенью Веилен в нашей долине появился. Въехал в Плутанки с ближними своими утром – на серой лошади и с ястребом на перчатке. Я воду у колодца набирала, да так и застыла, как его увидала… Да и не только я. Прежние господари в нашу долину как-то не заезжали.
Веилен, как на площади оказался, сразу же старосту к себе потребовал, а соседка тут же на меня указала. Вот мол, дочка его – с нее и спрос. Братья мои двоюродные, что следом за Бражовцом ехали, в мою сторону после этого хоть и взглянули, да тут же носы отворотили. Вроде как простая селянка им теперь и не родня… Побрезговали, значит…
А молодой господарь на меня как взглянул, так тут же и признал, да еще и сказал при всех, что, мол, подругу детства своего и матушку ее всегда добрым словом вспоминал. Теперь же рад видеть меня в добром здравии. А после улыбнулся, словно золотым одарил…
Вновь прервав свой рассказ, Званка тяжело вздохнула, провела ладонью по лежащему на коленях платку – видно было, что девчонка вновь заново переживает ту, судьбоносную, для себя встречу с тем, о ком она раньше не смела даже мечтать… А тут вдруг давнишняя греза оказалась на расстоянии вытянутой руки…
Олдер, решив, что молчание как-то слишком уж затягивается, как бы невзначай кашлянул в кулак, и лаконка, вынырнув из накативших на нее воспоминаний, вздрогнула. Виновато улыбнулась:
– Молодой Бражовец запретил нам покидать долину, ратников своих по избам разместил, а сам в нашем доме остановился. Мать моя в тягости как раз была, так что прислуживать Веилену мне и выпало. В комнате прибраться, постирать, еды принести… Ближние пытались было позубоскалить, что, мол, постель господарю надо в первую очередь не перестилать, а греть, но Вел их шутки быстро пресек.
Сказал, что перед девушками они все орлы, а как подходит время с амэнцами столкнуться, так смельчаков раз-два, и обчелся…
После этих его слов ратники не то что шутить, а и косо смотреть в мою сторону опасались, ну а от самого Бражовца я ни худого слова, ни окрика не слышала. Всегда только привет и улыбка – даже тогда, когда видно было, что ему совсем не весело… А потом Веилен меня поцеловал…
Дело уже зимой было. Темнело рано, так что из набега Вел уже в густых сумерках вернулся. Зашел к себе, а ближний его попросил меня воды нагреть, да с ней в комнату и ушел. Я же ужин собрала и к ним его понесла – наверняка ведь голодные…
Зашла, а там… На полу лужи грязные да измаранный кровью тулуп, на лавке – рубаха изодранная, а ближний Бражовцу рану на боку промывает, и вода, что я нагрела, уже совсем красная!
Смотрю на эту воду и глаз отвести не могу. Я вообще-то насчет крови не пугливая, а тут вдруг сердце в пятки ушло. На деревянных ногах к столу подошла и поднос поставила, а Веилен на меня взглянул и прошептал:
– Выйди, Званка. Не для твоих глаз.
Я и вышла. Потом всю ночь проплакала… Но к утру решила, что от слез моих Бражовцу мало проку будет, и напросилась ему помогать. Мазью из барсучьего жира рану смазывать да повязку из чистого полотна накладывать. Вот только, несмотря на мои старания, рана у Вела воспалилась, а после лихорадка разыгралась. Тогда-то он и попросил меня подле него остаться подольше. Как я могла ему отказать?..
Два дня и две ночи я тогда возле Бражовца провела – пот со лба вытирала, отварами поила да за руку держала, когда он в забытьи метаться начинал. Веилен как голос мой слышал, так и успокаивался…
На третий же день жар спадать начал, а Бражовец в себя пришел и воды попросил. Напоила я его, а потом смотрю и вижу, что глаза у него опять блестят, точно в лихорадке. Спросила – не худо ли ему, а Вел головой мотнул и прошептал что-то неразборчивое. Я склонилась, чтоб разобрать, о чем он говорит, а Бражовец, и откуда только силы взялись, вдруг притянул меня к себе, да и поцеловал. Прямо в губы, как невест целуют!
Я прочь рванулась да и выскочила из комнаты, точно ошпаренная. Он не держал… Позвал лишь к вечеру да сказал, чтоб я его не боялась. Он, дескать, после лихорадки сам не свой был, но теперь крепко себя в руках держит и ничем меня больше не обидит.
Я только и смогла в ответ ему головой кивнуть, и все у нас стало как прежде… Разве что смотрел на меня Бражовец иначе, словно бы с грустью, но ни слова не говорил. Ну и я, понятное дело, молчала. Какой прок господарю от служанки, окромя рубах да портков стиранных?.. Не гонит, и ладно…
