Ненависть бунтовщиков была так велика, что, даже уже пойманные, извивающиеся на дыбах, они кричали лишь одно – жаль, что времени для отплаты ненавистным вельможам им выпало слишком мало!
…Когда дознание подошло к завершению, изуродованные пытками тела восставших были вздернуты на деревья у перекрестков дорог по всей округе – такая мера должна были устрашить чернь, чтобы она более никогда не помышляла о бунте, но направляющийся в Милест для похорон Остен, глядя на мертвецов, ощутил под сердцем лишь пустоту. Какую бы казнь ни приняли поднявшие руку на его жену и дочь полувольные, это не отменит уже свершившегося и не вернет родных…
Забальзамированные тела Ири и Лирейны нашли свое пристанище в семейной усыпальнице Остенов. Здесь же Олдер похоронил и няньку дочери, отдав таким образом последнюю дань преданности и самоотверженности женщины, которая до последнего пыталась защитить его дитя… Позже, вернувшись в имение, он даст вольную ее родным, присовокупив к отпускной бумаге еще и немалую сумму на обзаведение, но это будет после, а пока Олдер замирился с Дорином – тот пришел к своему двоюродному брату сам, без приглашения, и еще долго клял себя последними словами и говорил о том, что если бы мог предугадать свершившееся, то никогда бы не подтолкнул Ириалану к мыслям о наследстве Дейлока… Тысячник на эти слова лишь молча кивнул в ответ – в конце концов, если он сам, зная о грядущей беде, не смог ее предупредить, то что можно говорить о Дорине?..
Произошедшее несчастье окончательно превратило Олдера в нелюдима – в Милесте он появлялся лишь по делам, в княжескую твердыню являлся только по приказу Арвигена, а из всех знакомых посещал лишь Дорина да старого Иринда…
Последнее было совсем не по вкусу главам благородных семейств – доставшиеся Олдеру богатства Дейлока превращали кривоплечего тысячника в завидного жениха, вот только сам он даже не смотрел в сторону знатных красавиц, удовлетворяя свои мужские потребности исключительно в домах с веселыми девицами. Там он выбирал самых жарких и видных красавиц – чаще одну, а иногда и двух, и проводил с ними целую ночь. И хотя по окончании любовных игр тысячник всегда щедро расплачивался со своими временными подружками, ни одна из них не могла похвастать тем, что Олдер хотя бы раз назвал ее по имени…
Так шли годы – походы, минутные развлечения и короткий отдых чередовались с завидным постоянством, но со временем рана в душе тысячника зарубцевалась, бессильная ярость, кипевшая в его груди, утихла, оставив по себе лишь слабую горечь, а от бесконечных войн он просто устал.
Все, чего он желал теперь, – это жить в «Серебряных Тополях» и видеть, как растет его сын… И Остен надеялся, что после поимки Бжестрова Арвиген позволит ему провести в покое и тишине достаточно времени.
Доставшиеся мне в сопровождение «карающие» не только доехали со мною до самых городских ворот, но еще и решили помочь в поисках подходящего места для ночлега. Отказаться от их услужливости не получилось, и уже вскоре я, глядя на то, как возвышающийся над низеньким и толстым хозяином постоялого двора Рэдлин тщательно допрашивает того по поводу чистоты постелей и свежести приготовленной для постояльцев снеди, могла лишь недовольно хмуриться.
Теперь, с легкой руки «карающих», желающих устроить вверенную их попечению жрицу как можно лучше, хозяин постоялого двора вряд ли скоро позабудет обо мне, к тому же я была уверена, что Рэдлин с товарищами на обратном пути не преминет рассказать стоящим на страже у городских ворот воинам о недавнем приключении. При мне «карающие» этого делать не стали, но хватило и их многозначительных взглядов, которыми они обменивались со стражниками…
История о не боящейся разбойников жрице вот-вот начнет гулять по городам и весям, так что придется очень постараться, чтобы обогнать порожденные моим приключением слухи… Несмотря на такие мысли, я простилась с Рэдлином самым сердечным образом, а уже на следующее утро поспешила покинуть город, уехав еще на рассвете и через другие ворота.
Очередной участок моего пути пролегал через густо заселенную, почти лишенную лесов округу. Возделанные поля и деревеньки чередовались с небольшими, окруженными высокими крепостными стенами городами, и я, наблюдая за кипящей на их улочках жизнью, невольно отмечала, что засеянное амэнцами на когда-то крейговской земле зерно за прошедший десяток лет дало обильные всходы.
Если деревеньки вызывали у меня четкое ощущение того, что я не покидала пределов родного княжества, то в городах влияние южан чувствовалось во всем. Говор, одежда, узоры на тканях или посуде… Все отличалось от того, к чему я уже привыкла. Причем амэнские традиции не вытесняли крейговские, но зачастую сливались с ними, порождая нечто совсем новое.
