Когда же тысячник осторожно смахнул с лица Бражовца налипший снег, ресницы эмпата мелко задрожали и он судорожно попытался втянуть в себя колючий зимний воздух. Неровный вздох тут же отозвался омерзительным бульканьем где-то за грудиной, а на губах лаконца выступила розоватая пена – верный признак пробитого легкого.
За первым вздохом последовал второй, и Олдер осторожно поддержал голову отчаянно ловящего ртом воздух мальчишки…
Если прежде нащечники и тонкая, защищающая переносье стрелка шлема хоть как-то скрадывали по-детски округлые и мягкие черты эмпата, накидывая ему год-два сверху, то теперь было хорошо видно, что успевший стать настоящим кошмаром для амэнцев Веилен Бражовец едва достиг пятнадцати лет.
Если б такой малец заявился в казармы к Иринду для службы Амэну, старый тысячник, обозвав его сопляком и недомерком, выставил бы мальчишку восвояси с наказом подрасти хоть немного… Но в Лаконе, очевидно, придерживались иных установлений и правил!..
– Зачем ты ввязался в этот бой, Веилен Бражовец?.. Ты же знал, что не сможешь его выиграть…
Вопрос сорвался с губ Остена сам собою, и, если честно, тысячник совершенно не рассчитывал получить на него ответ, но лаконец, услышав свое имя, раскрыл глаза. Серые, точно сталь хорошего меча.
– Подмена… Жребий… – Шепот мальчишки был едва слышен, да и каждое слово давалось ему с трудом. – Я должен был…
– Молчи, – немедля предостерег его Олдер, но глаза Бражовца уже остановились на его лице. На мгновение брови эмпата сошлись на переносье – он точно пытался рассмотреть что-то невидимое, скрытое в чертах амэнского тысячника, а потом зрачки лаконца неожиданно расширились, почти скрыв собою радужку.
– Пока ты… Отнимаешь… Мой дом… – От едва различимого шепота вкупе с неподвижным, будто бы мертвым взглядом веяло чем-то настолько потусторонним, что Остену на какой-то миг стало не по себе. Казалось, в хрупкую, с трудом отвоевывающую себе каждый глоток воздуха оболочку неожиданно вселилось нечто неизмеримо древнее и чуждое. – В твоем… Прольется кровь… Кровь невинных…
После этих слов у не особо верящего в предсказания и оракулов тысячника по коже точно мороз прошел, а Бражовец вдруг рванулся вперед и, вцепившись пальцами в нагрудник Олдера, прошептал из последних сил:
– Не ради тебя… Ради них… Не позволяй… Не…
Договорить лаконец так и не успел – на последнем слове все еще теплящаяся в эмпате искра угасла. Руки мальчишки бессильно соскользнули вниз, голова запрокинулась назад, а с губ сорвался едва слышный хрип…
«Только не сейчас!» – пронеслось в голове Остена, и он, сжав худые плечи лаконца, прокричал прямо в стремительно теряющее краски лицо:
– Что не позволять?.. Говори!.. Что?!!
Ответом тысячнику была тишина – нить жизни Веилена Бражовца уже оборвалась…
Зимний день всегда короток, так что вечер после битвы Олдер встречал в сдавшемся на милость амэнцев поселении. «Карающие» тщательно проверили все дома, погреба и дворовые постройки затерянной среди гор деревеньки, но не нашли ничего подозрительного, кроме нескольких заскорузлых от крови бинтов.
Эта ничтожная зацепка делала совершенно ясным поведение Бражовца – в поселении было полно раненых «соколов», а своей безумной атакой лаконский эмпат дал им достаточно времени для отхода…
Догадку тысячника подтвердил и староста деревни: поселяне предпочитали отмалчиваться, так что степенный, уже в летах, мужчина говорил за всех – он не лебезил перед победителями, но ничего особо и не скрывал.
Да, Бражовец сделал Плутанки своим лагерем еще по осени, но некий природный полог всегда скрывал деревеньку от любопытных глаз – отсюда и ее название. Молодой господарь лишь значительно усилил морок.
Да, многие из молодых поселенцев воевали под знаменами «соколов», а теперь ушли в горы, опасаясь преследования, но они, конечно же, вернутся в родимую долину, если амэнцы дадут помилование бунтовщикам…
После таких слов старосты Олдер недовольно поморщился и резко заметил:
– К тем, кто слишком быстро забывает своих прежних хозяев, у меня веры нет.
Но селянин на это замечание лишь неторопливо огладил бороду и произнес:
– Мы молодому господарю служили верой и правдой. Так же, как и отцу его, и деду. Но теперь род Бражовец прервался – последний из них мертв. Старая власть закончилась, и пришла новая. Веилену Бражовцу уже все равно, а нам еще детей поднимать…
Услышав такое заявление, Остен вновь недовольно поморщился, но в спор вступать не стал. «Карающие» разместились в Плутанках, а сам тысячник обосновался в доме старосты. В той самой комнате, в которой до сего дня обретался погибший эмпат.
Аскетичная обстановка жилья вполне совпадала со вкусами самого Олдера, и только место для спанья подкачало. Ларь, на котором коротал свои ночи Бражовец, был для высокого и мускулистого тысячника слишком короток и узок, так что спать Остену предстояло на покрытой овечьими шкурами лавке… Впрочем, сейчас тысячнику все еще было не до сна…
