Вроде всё правильно. Цензору только следовало вымарать неподвижность.
«Никогда и ни в каком государстве, при чужеземном нашествии, народ не оказывал такой доверенности к властям».
Это — да. Тут всё нормально.
«Французы были уже в сердце России, а мы даже не знали, что делается в наших армиях».
Ведь был же — для таких именно случаев — специальный секретный циркуляр: это же типичная неконтролируемая аллюзия. На 1941-й. Кто цензировал? Двигубский?
«Французы были уже в Москве, а мы и не беспокоились об этом».
Если понимать по-прежнему в том смысле, что народ безоговорочно доверял политическому руководству, — возражений нет; а всё же фраза излишне хлёсткая.
«Конечно, расстройство вещественное было велико; многие дела и сношения прекратились, но никто не почитал потери столицы гибельною для государства; все, напротив, были в какой-то уверенности, что нашествие Наполеона есть мимоидущая буря, после которой всё примет прежний вид».
Вот что хорошо, то хорошо. И Льву Толстому пригодится.
«Говорят об ожесточении крестьян, о народной войне, но — — —»
Что такое? что ещё за но? какое тут может быть но?
«— — — но ничего этого не было».
Снять Двигубского, немедленно, телефонограммой, уволить. Без пенсиона.
«Может быть, на всём пространстве пути французов, и с окрестностями Москвы, где прожили они довольно долго, несколько
Вот на что замахнулся. Ну берегись.
«Русские дворяне и купцы сделали великие пожертвования; но не прежде, как при воззвании своего монарха. Из Москвы бежали, в Петербурге готовились к бегству, но сопротивления народного не было нигде. Как же было не заметить такого необычайного явления...»
Довольно. В следующем предложении автор осмелится похвалить императора Александра за то, что не уступил Наполеону: а, дескать, прикажи он капитуляцию — никто бы не пикнул.
И с невинной улыбкой безродного космополита обронит про сожжение Москвы:
«Как русский, любящий славу своего отечества, я готов согласиться, что подвиг был изумителен своим величием, но, признаюсь, не вижу никакой определённой цели для него».
Началось по Толстому, а кончилось, стало быть, Щедриным. И это сойдёт «Телеграфу» с рук? Ну уж нет. Министра просвещения теперь зовут Уваров, невзирая, что покамест и. о.
Летом государю не до литературы: войсковые маневры. Но не за горами сентябрь.
«В бытность мою в прошедшем году в Москве, как известно Вашему Императорскому Величеству, я обращал особенное внимание на издаваемые там журналы, в коих появлялись иногда статьи, не только чуждые вкуса и благопристойности, но и касавшиеся до предметов политических с суждениями и превратными, и вредными. Поставив московскому цензурному комитету пространно на вид обязанности его, я делал самые подробные внушения и самим издателям журналов и получил от них торжественное обещание исправить ложную и дерзкую наклонность их повремённых изданий. Сие, по-видимому, имело некоторый успех, ибо с того времени тон сих журналов смягчился и доселе не замечалось вообще в них ничего явно предосудительного, как вдруг с удивлением я прочел в недавно вышедшей 9-й книжке “
