И все же, хотя мысли путались в разгоряченном мозгу, Деби понимал, что выбора у него не было. Вряд ли они продержались бы без Мумтаз. Она заботилась о них, хозяйничала в доме: варила, стирала, убирала. Она научилась перевязывать раны, накладывать мази, которые добывал Босу, и умело закрепляла повязку. Неужели он упустил время и отослать ее теперь не удастся? — размышлял Деби. Сколько времени придется ему провести связанным с нею общей цепью, вроде тех длинных цепей, которыми соединяли узников на Андаманах, чтобы они не могли бежать?
Даже Босу постепенно попадал в непостижимую зависимость от этой девушки, которая сначала была ему отвратительна — ведь она мусульманка! Но потом он напомнил себе, что многие девицы из публичных домов — мусульманки. А ими не гнушаются купцы-индусы, марвари и банья, из самых ортодоксальных семей. Все это Босу пытался объяснить Деби перед своим отъездом в Калькутту.
— Она такая способная и умница, — говорил он. — Ума не приложу, что бы мы без нее делали. Я бы ни за что не смог оставить тебя одного в таком состоянии. А ведь мне надо ехать… Зато теперь я за тебя не тревожусь, хотя температура еще держится.
— Ей придется уйти, — настаивал Деби, — как только я смогу двигаться.
Босу гнул свою линию.
— Да не беспокойся ты, что она мусульманка. В этой самой школе куртизанок им дают светское воспитание — и вообще никакой религии. А потом самые правоверные марвари, которые со мной или с тобой за стол не сядут, берут этих девиц в любовницы.
— Да не нужна мне она в любовницы, черт побери! — разозлился Деби. — Мне наплевать, мусульманка она или индуска, лишь бы за домом смотрела.
Для Деби она была только служанкой. Он привык к ней. Раздражение сменилось равнодушием. Прошла еще неделя, прежде чем лихорадка отступила, оставив свою жертву измученной и слабой. Он едва мог самостоятельно ходить. А опухоль прошла только через месяц. Но и после этого рука долго оставалась безжизненной, а кожа ка ней бело-розовой, покрытой огромными оспинами. Пальцы выглядели красными, гноящимися обрубками, как у прокаженного.
Шли недели. Раны заживали. Рука принимала обычный вид и цвет. Все пальцы, кроме указательного, распрямились и стали гибкими, как прежде. Мало-помалу он начал упражнять руку: учился сгибать пальцы, сжимать в кулаке свернутый платок, стараясь восстановить способность к осязанию, как слепой, который учится ходить с палкой.
Деби был беззащитен, он целиком и полностью зависел от Мумтаз. Он твердо знал, что Шафи будет землю рыть, лишь бы отыскать его убежище. В конце концов Деби пришел к мысли, что легче всего сохранить инкогнито человеку семейному. Супружество — лучшая гарантия респектабельности. Так они и выглядели в глазах окружающих — муж и жена, ведущие скромную жизнь в маленьком коттедже около молочной фермы.
— Я принесла вам беду, — вздыхала Мумтаз. — Если бы не я, с вашей рукой ничего бы не случилось.
Рассматривая свою руку, он представлял себе, во что превратила бы серная кислота лицо девушки. С ней произошло бы то же самое, что с женой Босу. Но все-таки Мумтаз права. Не попадись она на его пути, не пришлось бы ему ходить теперь с искалеченной и бессильно повисшей рукой. Той самой рукой, которую он с тринадцати лет изо дня в день тренировал, ударяя ребром ладони по дереву.
Только через два месяца после их приезда в Карнал рука наконец зажила. Лишь розовый шрам от запястья до среднего пальца напоминал об ожоге. Однажды Деби приказал Мумтаз купить крикетный мяч. Часами он упрямо подбрасывал его, пытаясь поймать. Долго попытки были тщетными: мяч выскальзывал из рук, причиняя острую боль. Но через несколько дней Деби добился своей цели. Как-то он позвал Мумтаз на открытую площадку за коттеджем и велел подбросить мяч как можно выше. Она сделала это неумело, мяч отлетел в сторону, но Деби изловчился и поймал его.
— Не так, глупая! — проворчал он. — Не можешь подбросить повыше, что ли? Смотри! — И он швырнул мяч высоко-высоко и поймал его без всяких усилий.
— В полном порядке, — заявил он, показывая руку. — Я могу делать все, что угодно. Видишь? — И он опять подбросил и поймал его.
Вечером, управившись с посудой после ужина, Мумтаз вошла в комнату Деби. Обычно она не тревожила его в это время, оставаясь на ночь в задней комнате-кухне.
— Теперь ваша рука выздоровела, значит, мне надо уходить? — спросила она.
Он взглянул на нее с досадой.
— Уходить? Куда ты хочешь уходить?
— Не я хочу. Вы мне так велели.
— Куда ты пойдешь?
— Я говорила вам — мне идти некуда. Разве что только снова к Аккаджи. Другого дома у меня нет.
«Назад в публичный дом, в воронью стаю, чтобы ее до смерти заклевали полноправные обитательницы», — подумал Деби. Зачем понадобилось ей обрушивать на него эту заботу в тот самый день, когда он чувствует такую легкость, почти торжество оттого, что зажила рука?
