— Жалкий, ничтожный трус! — бормотал Гьян себе под нос, когда допрашивали Тукарама. Старик говорил без запинки, каждое слово было отрепетировано заранее. В этот момент Гьян ненавидел Тукарама сильнее, чем Вишнудатта. Но вдруг как-то исподволь пришло к нему воспоминание о своей собственной трусости там, на залитом солнцем поле. Ведь это он, Гьян, держался на безопасном расстоянии вместо того, чтобы пойти вперед вместе с братом. Тукарама, в конце концов, можно понять — его зверски мучили в полицейской камере пыток. А что оправдывает Гьяна? Может быть, его верность доктрине ненасилия, к которой он так охотно присоединился? Но ведь ненасилие касается только политических взглядов, это метод борьбы с англичанами. Разве может оно стать жизненной философией человека?
Инспектор полиции купил себе новый мотоцикл. Большой дом заказал грандиозную пуджу семейному богу. Пандит старался, как никогда. А Гьян, чтобы хоть немного отвлечься, с головой ушел в свои обязанности карта — хозяина Малого дома.
Дня через три после суда Аджи за обедом спросила:
— Когда ты думаешь возвратиться в колледж?
Гьяна сначала поразил этот вопрос. После смерти Хари он и не помышлял о колледже.
— Я не поеду больше в колледж, — ответил он Аджи.
— Ты должен ехать. Остался всего год.
Он не мог согласиться. Та полоса в его жизни ушла в прошлое.
— Вся моя наука теперь здесь — обрабатывать землю, заботиться о тебе.
— Обо мне заботиться не нужно, — сказала старушка совсем спокойно. — Ты должен поехать и закончить ученье. Станешь большим человеком — сборщиком налогов в районе. Так хотел твой отец. И Хари тоже. Это твой долг перед памятью брата.
— Мой долг Хари никогда не оплатить, — серьезно ответил Гьян. — Если бы я исполнил свой долг, он бы не умер.
Но Аджи твердила свое.
— Он, бывало, костюм себе не купит или башмаки, только бы у тебя было все необходимое. Он и не женился из-за этого, хоть было много подходящих невест. А теперь ты не хочешь закончить учение. Ради чего же он все отдал, себя не жалел?
Совсем из ума выжила бабка. Где они достанут столько денег? У них осталось всего-навсего акров пятьдесят. На прожитие хватит, но не на колледж. Другое дело, когда у тебя есть старший брат, который за всем смотрит и во всем себе отказывает. Как, интересно, она это представляет себе — он вот так возьмет, все бросит и уедет?
— Землю сдадим арендаторам, — Аджи словно прочитала его мысли. — Даже если один год урожай будет поменьше — не беда. Волов нам придется продать.
— Продать Раджу и Сарью? Для Хари они были как дети.
— Волы не могут заменить детей.
— Да и кто их у нас купит? Им по десять лет.
— Мы можем продать их в Сонаварди, в институт, где готовят эту, как ее, сыворотку для прививок. Они всегда охотно покупают скотину. Надо только сообщить им — приедут и заберут.
— Так-то оно так, — рассердился Гьян, — но знаешь ты, что они вытворяют с животными? Там, в этом институте? Делают надрезы по всему телу и начиняют микробами оспы. Животные заболевают. Потом получается лекарство — сыворотка. Ее выкачивают, а животных отдают мясникам. Только к тому времени от них остаются кожа да кости.
Аджи кивнула.
— Да, я все это знаю.
— И все-таки хочешь продать Раджу и Сарыо? Чтобы с них содрали шкуру по частям, а потом пустили на мясо?
— Скотина — не человек!
Невозможно поверить! Это говорила Аджи, которая нянчилась с ними, когда они были еще телятками, любимцами всей семьи. Бывало, стоило ей их позвать, и они тотчас приходили и жевали кочерыжки прямо у нее из рук. А потом они попадали к Тукараму, который ласково расчесывал их и каждую неделю до блеска полировал тамариндовым соком колокольчики. Гьян не забыл, как по дороге со станции они с Хари спрыгнули с телеги, жалея волов.
Конечно, Аджи сама не знает, что говорит. В другое время он бы над ней посмеялся. Но теперь сказал только:
— Да за них много и не выручишь. Эти, из института, платят по весу — две аны[23] за фунт. Получится не больше ста пятидесяти рупий.
— Такие деньги тоже на земле не валяются, — стояла на своем Аджи.
— А ты знаешь, сколько мне придется заплатить денег, чтобы кончить колледж? Не меньше семисот рупий.
— Знаю, — отвечала Аджи. — Вот за это ты выручишь остальные пятьсот.
От изумления он лишился дара речи. Старушка сняла с рук золотые браслеты.
— В каждом пять тола[24], — сказала она, — но крайней мере, столько было, когда их сделали.
«Когда их сделали»… Пятьдесят лет назад!
Сама Аджи была тогда еще девчонкой — упрямой, неуступчивой. А теперь старая, морщинистая, седая женщина расстается со своим сокровищем. Но такой она и осталась — упрямой и непреклонной. Гьян чуть не плакал, глядя на ее обнажившиеся запястья.
Аджи поднялась, положив браслеты около его тхали[25].
— Что ж ты не подложил себе еще риса? Подожди, сейчас принесу творог. Я приготовила, ты же всегда любил его.
— Если я уеду, что будет с тобой? — спросил Гьян.
— Со мной? Проживу как-нибудь. Может, найдем какую-нибудь женщину, чтобы помогла со стиркой. А ходить за мной не надо.
— Ты уверена, что одна справишься?
