Номер пах старым деревом и чужими историями. Марина подошла к окну — внизу текла Влтава, унося обрывки чьих-то писем.
— Помнишь, как мы хотели здесь жить? — Алексей обнял её сзади, но руки были напряжены, будто держали не её, а груз вины.
— Ты тогда сказал, что мосты важнее домов, — она высвободилась, делая вид, что поправляет шторы. — Оказалось, ты прав.
Он попытался заговорить о прошлом, но каждое слово било мимо. Когда он вышел «покурить», Марина открыла его ноутбук. В поиске: «Билеты Берлин — Прага. Сегодня 23:45».
Кира стояла перед закрытой мастерской. В руках — конверт с эскизами моста, который Алексей назвал «шедевром». Она порвала их, бросая урну.
— Зачем? — Дмитрий поднял обрывок с подписью «Для М.».
— Ты всё знаешь, — она закурила, глядя, как бумага превращается в пепел. — Ты же следил за ней через фотографии.
— Я не ты, — он сунул руки в карманы. — Не заменяю живых людей тенями.
Кира рассмеялась, указывая на его кольцо:
— А это что? Тень или щит?
Дмитрий ушёл, не ответив. Но через час он прислал Марине фото: Кира у аэропорта с билетом в Берлин.
Алексей вышел из душа, обнаружив пустой номер. На столе лежала записка:
«Мост в полночь. Принеси свою совесть, если найдёшь».
Марина ждала его на Карловом мосту, где статуи святых смотрели сквозь века. В руках она держала осколок их хрустальной вазы.
— Ты выбрал её, — сказала она, не спрашивая.
— Нет, я… — он потянулся к ней, но она отступила к парапету.
— Не ври. Даже сейчас.
Он хотел крикнуть, что любит её, но слова застряли в горле. Вместо них прозвучал звонок — Кира. Марина вздрогнула, и осколок выскользнул из рук, упав в воду.
— Прощай, Алексей, — она повернулась, исчезая в толпе туристов.
Он остался один под взглядом каменного ангела. В кармане жгли два билета:
Прага — Москва — рейс завтра в 6:00.
Прага — Берлин — через 15 минут.
Дождь стучал по стеклянной крыше мастерской, превращая пространство в аквариум с тенями. Кира стояла у мольберта, кисть дрожала в её пальцах. Алексей наблюдал, как алые мазки на холсте сливаются в абстракцию, напоминающую бьющееся сердце.
— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нет, — соврал он, снимая пиджак. Запах её духов — грейпфрут и дым — смешивался с запахом масляных красок.
Она подошла, оставив кровавый след на полу. Её пальцы коснулись его галстука, медленно развязывая узел.
— Ложь, — прошептала она. — Ты дышишь ею.
Его руки нашли её талию, но это было не объятие — падение. Они двигались к дивану, заваленному эскизами, как будто сама судьба подталкивала их спиной. Её губы прижались к шраму на его плече — следу от падения с того самого моста в юности.
Его пальцы запутались в её волосах, вымазанных синей краской, словно они оба стали частью её безумного холста.
Он лежал, глядя на трещину в потолке. Кира курила у окна, её силуэт напоминал изломанную линию на чертеже.
— Ты теперь мой, — сказала она, но это прозвучало как вопрос.
Алексей молчал. Где-то за городом поезд пронзил ночь гудком, и он подумал, что это кричит его совесть — далеко, но всё ещё слышно.
«Дети молчат громче всего. Они не исчезают — они становятся невидимыми, пока взрослые ломают мир вокруг»
Квартира встретила её запахом пыли и детских красок. На холодильнике магнитиком из деревни прикреплена записка от бабушки:
«Полина у нас. Не волнуйся. Но она почти не говорит. Приезжай, когда разберёшься… с собой».
Марина уронила чемодан. На полу валялся осколок хрустальной вазы — Алексей так и не убрал осколки. Она подняла его, вдруг вспомнив, как Полина в пять лет сказала: «Мама, не режься, а то будет больно».
Он снял номер с видом на мост, который когда-то проектировал. В мини-баре — только виски. На столе — билет до Берлина (рейс в 6:00) и смс от Киры:
«Ты уверен, что хочешь быть призраком?»
Алексей позвонил в деревню. Бабушка ответила сухо:
— Она спит. Не звони больше.
В трубке мелькнул шёпот Полины: «Папа…» — но связь прервалась.
Девочка рисовала в блокноте: мама — птица с подрезанными крыльями, папа — корабль без парусов. Бабушка вязала у печки, бормоча:
— Родители — они как погода. То гроза, то солнце, а ты под зонтом жди.
Полина спрятала под подушку фото: они втроём на карусели. Папа смеялся тогда.
— Почему вы здесь? — он налил ей коньяк в пластиковый стакан.
— Мне некуда идти, — она потрогала фотографию Киры, случайно оставленную в рамке.
— Она уезжает, — сказал Дмитрий. — Боится стать тенью.
Марина расплакалась, а он обнял её, как когда-то обнимал жену у окна больничной палаты.
— Заберите Полину. Дети не должны дышать пеплом, — прошептал он.
Кира ждала его на вокзале, держа два билета:
— Берлин или обратно? Выбирай.
— Я… не могу, — он посмотрел на её чемодан, где лежала его зажигалка.
— Ты уже сделал выбор, — она сорвала с шеи цепочку с кулоном в виде моста. — Даром ходить по нему нельзя.
Он остался на перроне, пока поезд увозил её крик:
— Трусость — тоже измена!