Ольга всегда была зубастая и умела постоять за себя, но я никогда не обращала внимания на ее хабалистость, ведь она всегда была за меня горой. Да, порой учила не пойми чему, с чем я была не согласна, как например с нанятыми работниками. Меня смущало, что их она будто за людей не считала, но сейчас я отчетливо осознала, что она делит людей на классовость и себя относит к элите.
– Ты вся в мать, – произнесла я с горечью, чувствуя, как всё внутри меня дрожит. – Говорила мне мама, что яблоко от яблони недалеко падает, а я не верила, привечала тебя, а выходит, что…
– Что что? Змею на груди пригрела? Вот кто я для тебя? – нахмурившись, произнесла Ольга и мотнула головой. – Ты и твоя мать всегда только ярлыки и умели навешивать, так что это возмездие тебе за то, что нос задирала. Ходила тут деловая, замужняя, козыряла передо мной и смеялась надо мной, что я сына своего вне брака родила. Наряду с мамашей своей.
– Ольга! Ты вообще-то о своей тети говоришь!
– А ну заткнулись обе! – рыкнул Давид, и Ольга сразу же замолчала, сделав невинное лицо, каким я видела его раньше. Вот только было поздно. Я уже всё увидела, и мое сердце кровью обливалось от того, что меня предали два самых мне близких человека.
Меня трясло, и я прижимала руки к груди, скрестив их так, чтобы они не дергались и не выдавали мое нервное истощенное состояние всем присутствующим.
Я старалась взять себя в руки, чтобы не расклеиться прямо здесь, но не могла себе позволить потерять лицо перед предателями. Ольга лишь посмеется и не постесняется обглодать мои кости напоследок.
– Папа? – вдруг раздался жалобный детский голосок. – Почему ты кричишь на маму? Мне страшно.
Из другой комнаты выглянул Данил. Его взъерошенные волосы и помятое покрасневшее личико с явным следом от дивана говорили о том, что он спал. Выходит, все они уже давно дома.
Я подняла глаза и увидела внезапно то, чего не заметила прежде. Небрежно накинутое на обнаженное тело платье у Ольги, сквозь ткань которого просвечивали соски. Она всегда надевала лифчик, только если не вставала с постели и не планировала никуда идти. А вот Давид, мой муж, был одет не в костюм, как если бы недавно пришел с работы, как и сказал мне, а в домашние спортивные штаны и футболку. На вороте которой отчетливо сиял отпечаток губ. Красная помада, которую я буквально сегодня днем видела на Ольге. А сейчас она была размазана на ее лице, словно мой муж жадно целовал ее и не мог насытиться ее сладостью.
– Всё хорошо, солнышко, папа не на меня кричал. Ты уже проснулся, Данюш? Кушать хочешь? – тон Ольги изменился. Она и правда любила своего ребенка. И его отца, дошло до меня. А я-то столько лет слушала дифирамбы, которые она пела неизвестному мне мужчине. И в постели с ним она получает многочисленные оргазмы, и дарит он ей бриллианты да сапфиры, и одевает ее в одежду от кутюрье. И я даже не подозревала, что это всё было не просто о каком-то неизвестном, а о моем муже.
– Вы что… Кувыркались, пока ребенок спал?
Господи, как я ненавидела себя за то, как жалко звучал мой голос.
– Думай, что говоришь при ребенке, Алевтина, – осадил меня Давид, хмуро поглядывая на сына, который переводил с меня на своего отца тревожный взгляд. – Держи себя в руках, Даниил, мужчины не плачут, ты же помнишь? Ольга, отведи его в комнату, нечего ему взрослые разговоры слушать.
Ольга поджала губы, посмотрела на меня напоследок и послушно увела сына, который крутил головой, продолжая смотреть на нас.
Я горько хохотнула раз, два, а затем смеялась не переставая. Вспомнила не только ее слова, но и подарки, которые ей дарил Давид. Они не блистали оригинальностью. А я еще удивлялась, почему она получала те же украшения от своего мужчины, какие всегда мне дарил Давид. А оказалось, что ему просто было лень выбирать что-то новое и он просто дублировал то, что дарил мне. Либо наоборот. Дарил мне то, что уже испробовал на ней. Гнусно. Как же гнусно.
Мы остались с Давидом вдвоем, но больше всего я хотела, чтобы он исчез и закрыл свой рот. Вот только у него на этот счет было другое мнение. Она заговорил со мной так, словно я не его бусинка, которую он заверял в своей вечной любви и верности. Приводил мне в пример лебедей и волков, а сам… Сам оказался обычным шакалом.
– Прекрати истерить, Алевтина. Ты же не хочешь оказаться в психушке снова?
Прямая угроза повисла в воздухе, и я прикрыла глаза, желая выцарапать ему глаза. Не ожидала, что он ударит исподтишка, в спину.
– Прекрати истерить, Алевтина. Ты же не хочешь оказаться в психушке снова?
Угроза Давида никак не укладывалась в моей голове. Он никогда не говорил со мной таким жестким непререкаемым тоном, не позволял себе подобных слов в мой адрес. Ни разу за все годы нашего брака не упомянул о моем постыдном прошлом.
– Ты мне сейчас угрожаешь? – переспросила я, всё еще не веря в услышанное.