— Татьяна Михайловна, берегите себя, — говорит доктор, подписывая выписку. — Никаких стрессов, понимаете? Абсолютный покой.
Я киваю, сжимая в руках документы.
Стрессов… Если бы она знала, что меня ждёт дома. Но я молчу, улыбаюсь даже. Годы практики научили меня этой защитной маске.
Такси везёт меня по знакомым улицам, и с каждым поворотом сердце бьётся всё чаще. Вот наш двор, вот подъезд… Водитель помогает донести сумку до лифта, и я благодарю его, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком, но почему-то звук кажется чужим, неправильным.
Переступаю порог и замираю. Это мой дом, моя квартира, где каждую вещь выбирала я сама. Где каждый уголок хранит наши с Виктором воспоминания. Но сейчас… сейчас всё кажется декорацией к чужой жизни.
Ставлю сумку в прихожей, снимаю туфли. Движения механические, отработанные. В зеркале мелькает бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Бледная тень меня настоящей. Отворачиваюсь, не в силах смотреть в отражение.
На кухне всё как обычно. Чистота, порядок. Протираю стол, поправляю занавески. Делаю всё, чтобы занять руки. Чтобы не думать.
Но мысли всё равно крутятся в голове, как заевшая пластинка. Навязчивые картинки счастливого Виктора с младенцем и той девицей…
Сажусь на диван в гостиной, обнимаю подушку.
Здесь мы спали на матрасе первые полгода после того, как получили ключи от квартиры. Ремонт сами делали. Все деньги на него уходили, и чтобы сделать мне хоть какой-то подарок на день рождения, Виктор сам испек торт. Впервые в жизни.
Мы ели подгоревшие коржи, политые сгущенкой, и были счастливы до одурения. Казалось, вот оно начало новой, большой, красивой жизни.
Именно это место в любовной истории называют хеппи-энд. Примерно здесь в сказках звучит то самое “жили они долго и счастливо”.
Но все сломалось, когда случился первый выкидыш. Потом второй, третий…
Слёзы подступают к глазам, но я заставляю себя дышать ровно. Нельзя плакать. Нельзя нервничать. Ребёнок… мой ребёнок должен жить.
Кладу руку на живот — там, под сердцем, бьётся другое, крошечное сердечко. Одиннадцать недель. Как я только не заметила.
Совсем малыш, но уже мой, родной. Я так мечтала об этом ребёнке, мы так долго ждали… А теперь?
Слышу, как поворачивается ключ в замке. Виктор. Выпрямляюсь, поправляю волосы. Нужно держать лицо. Нужно сделать вид, что ничего не знаю.
— Таня? — его голос из прихожей звучит удивлённо. — Ты дома? А почему не на работе?
Он стоит в дверях гостиной. Высокий, широкоплечий. Волосы слегка взъерошены, под глазами синяки. Младенец не давал спать?
— Приболела немного, — говорю спокойно, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Взяла отгул.
— Ты бледная какая-то, — Виктор протягивает руку, чтобы коснуться моего лба, но я отступаю.
— Всё нормально. Просто устала.
Он хмурится, но не настаивает. Проходит мимо меня на кухню, открывает холодильник.
— Есть хочется зверски. На работе сегодня аврал был, даже пообедать не успел.
На работе… Я прикусываю губу, чтобы не выдать себя. Вчера звонила в его офис — сказали, что Виктор взял три дня за свой счёт. Личные обстоятельства.
— Сделать тебе что-нибудь? — спрашиваю, удивляясь собственному спокойствию.
— Не надо, сам справлюсь.
Смотрю, как он достаёт продукты, нарезает хлеб. Движения привычные, домашние. Как будто ничего не изменилось. Как будто он не провёл последние дни с другой… Нет. Не женщиной. С другой семьей.
— Кстати, — говорит он, не поворачиваясь, — мне завтра нужно в командировку. На пару дней.
Командировка. Конечно.
— Куда? — спрашиваю машинально.
— В Питер. Переговоры с новыми партнёрами.
Ложь льётся так легко, так естественно. Интересно, давно ли он научился так врать?
— Понятно.
— Тань, ты не видела ключи от сейфа?
— В обычном месте, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В ящике письменного стола.
— Спасибо.
Жду. Считаю удары сердца. Десять, двадцать, тридцать… Слышу щелчок открываемого сейфа. Не выдерживаю, встаю, иду в кабинет.
Виктор стоит и пересчитывает пачки купюр. Наши деньги. Три года копили, откладывали с каждой зарплаты, отказывали себе в отпусках и покупках. Мечтали о доме за городом. С садом, с местом для детской площадки…
— Что ты делаешь?
Он вздрагивает, оборачивается.
— А, Тань… Мне нужно… В общем, срочно понадобились деньги.
— Это наши деньги на дом.
— Знаю. Но сейчас действительно срочно нужно. Потом верну.
Встаю в дверях, преграждая выход.
— Куда? Зачем?
Он поднимается, в руках все до копейки.
— Тань, не устраивай сцен. Я сказал: нужно.
— Нет.
Одно слово, но оно повисает между нами, как натянутая струна.
— Что значит «нет»? — его голос становится жёстче.
— Это значит, что ты не возьмёшь эти деньги. Положи их обратно.
Он смеётся — коротко, зло.
— С каких это пор ты мне указываешь?
— С тех пор как ты решил потратить наши общие деньги на свою… — осекаюсь, но слишком поздно.
Его лицо меняется. Становится настороженным, закрытым.
— На мою что?
Молчу. Внутри всё дрожит, но я заставляю себя стоять прямо, смотреть ему в глаза.
— Тань, о чём ты?
— Положи деньги обратно, Виктор.
Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю.