В тринадцать лет у Юнхи уже было два бойфренда, один из которых подарил ей медальон в виде сердца, который она носила каждый день, даже после того, как они расстались, и другой, которому она позволила щупать себя под лифчиком. «Всего на несколько минут», – оправдывалась она, когда я искоса посмотрела на нее. Я хотела спросить ее, на что были похожи ощущения, но она сменила тему.
Половое созревание впервые заставило меня усомниться в существовании Бога. Следуя примеру Уммы, я молилась дважды в день – один раз утром и один раз вечером – каждый раз об одних и тех же вещах: во-первых, о груди, во-вторых, о том, чтобы мои родители перестали ненавидеть друг друга, и в-третьих, о парне. Когда Бог не удовлетворил ни один из этих моих запросов, я перестала верить в Него, и это оказалось на удивление легко, словно вера – привычка, от которой я давно хотела избавиться. Вместо прежнего обнадеживающего ощущения, что мои молитвы, по крайней мере, достигли какой-то небесной доски объявлений, откуда, как я была уверена, их переправят по телефонным проводам к самому Господу, появилось чувство, словно все эти годы я говорила с дырой в стене.
Но по мере того, как моя вера ослабевала, вера Уммы напротив продолжала расти, так страстно и тайно, как будто у нее был роман с религией. В некотором смысле, поскольку этот период совпал по времени с фактическими внебрачными связями Апы, так оно и было. На пике тайных отношений Уммы с Богом она просыпалась каждое утро в пять утра; выползала из постели, пока Апа все еще храпел, а его голова была пристегнута к аппарату для лечения апноэ[32] во сне, что делало его спящую фигуру похожей на декорацию для научно-фантастического фильма; затем ехала в церковь, где вместе с горсткой других набожных христиан, многие из которых также были корейскими иммигрантами среднего возраста, она вставала на колени и молилась от часа до полутора. Она возвращалась домой как раз вовремя, чтобы разбудить меня в школу, и странный огонек в ее глазах компенсировал форму, которую всегда принимали ее волосы, когда у нее не было времени их уложить. У меня есть такой же завиток на волосах, появившийся от неровного пробора, который отклонил прядь челки вправо. С ней не могут справиться даже самые стойкие гели для укладки и горячие утюжки для выпрямления.
Однажды в воскресенье, когда мне было семь лет – я была еще достаточно мала, чтобы думать, будто в Библии написана правда, а Бог – это добрый белый старик с бородой из облаков – Апа пошел с нами в церковь. Я не представляла, как именно Умме удалось заполучить его согласие присутствовать, но в тот день он был кроток и уступчив, даже согласился сменить свою обычную униформу из брюк цвета хаки и испачканной рубашки на темно-синий костюм и выглядел так, словно ему в нем невероятно неудобно. Возможно, это было как-то связано с тем, что в тот период они с Уммой больше нравились друг другу. Она напевала, готовя завтрак, а он насвистывал, бреясь, как будто они – счастливая благополучная парочка из телешоу.
– Почему Апа идет с нами? – спросила я в машине.
– Сегодня особенный день, – улыбнулась мне Умма в зеркало заднего вида.
Меня усадили на скамью рядом с Апой вместо того, чтобы отвести в подвал, как обычно. В то же время Умма исчезла внизу, чтобы переодеться в свое хоровое облачение. Мы оказались зажаты между двумя семьями, с которыми Умма была дружна. Я начала возиться с программой и уставилась на корейские буквы, пытаясь отыскать в тексте те несколько слов, которые я понимала.
– Вот это ты знаешь, – помогал Апа, указывая на фразы в брошюре.
Мне удалось расшифровать, что сегодняшнее чтение Священных Писаний было из книги Марка, что в ближайшую среду состоится благотворительный поход в столовую для бездомных и что церковь собирает пожертвования для зарубежных миссионерских поездок в Турцию.
– Где это – Турция? – спросила я.
Апа нарисовал для меня карту в программе коротким карандашом, объяснив, где находится Средиземное море. Он рисовал маршруты, границы и линии, пересекающиеся с другими линиями, рассказывал мне об океанских течениях в той части света, пока на нас не шикнула одна из пожилых женщин, сидевшая рядом с нами на скамье. Апа бросил на меня удивленный, фальшиво-строгий взгляд, как будто это я была виновата в том, что он разболтался, и я подавила смешок.
Заиграл орган, и появился одетый в пурпурные одежды хор с Уммой во главе. Она заняла свое место у клироса и подняла руку. Ее выступление было похоже на магический трюк: я наблюдала, как она извлекает звук и гармонию из уст певчих, и даже когда партия сопрано набрала силу, заставив ее задрожать от напряжения, каждый ее жест казался грациозным и плавным, чего я никогда раньше не замечала.
